История нашей семьи

Мой отец Бвбюк Александр Владимирович 1956 год
Обновлено:

ВОСПОМИНАНИЯ МОЕГО ОТЦА БАБЮКА АЛЕКСАНДРА ВЛАДИМИРОВИЧА И ЕГО БРАТА АРКАДИЯ ВЛАДИМИРОВИЧА ПРО ДЕТСТВО, ПРО СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ, ДЕДУШЕК И БАБУШЕК И ДРУГИХ РОДНЫХ И ДОРОГИХ СЕРДЦУ ЛЮДЯХ

 Часть 1

Сначала несколько слов от себя.

Предисловие

Сегодня одиннадцатое апреля две тысячи двадцатого года. На планете Земля бушует страшная эпидемия. Корона-вирус пытается стереть человечество с лица планеты. Люди изо всех сил сопротивляются. Все лучшие умы брошены на поиск антидота против страшной заразы.

Через одиннадцать дней день моего рождения. Мне исполнится шестьдесят пять лет. Сижу дома, на самоизоляции. Иногда, при необходимости, выхожу в магазин и аптеку.

Моя жена Наталья работает три дня в неделю по шесть часов. Я вожу её на машине на работу и с работы.

Внучка Эвелина, студентка экономического университета, тоже с нами. Все учебные заведения, в связи с коронавирусом переведены на дистанционное обучение.

Вот в такой обстановке я решил начать рассказ о своей жизни.

Даже не совсем так. Дело в том, что мой отец написал повесть о своём детстве, о своих родителях, дедах и прадедах и о других близких людях. О том, что он помнит, о том, что ему рассказывали старшие. Как жили и какими были людьми наши предки.

Все это было напечатано в нескольких экземплярах и разослано по родственникам. Возможно у кого-то эти записи и сохранились, а может и нет.

И вот я решил опубликовать записи отца на страницах моего дневника, со своими вставками и пояснениями, а также попытаюсь вставить в текст сохранившиеся фотографии моих родных, чтобы можно было хотя-бы по фотографиям представить какие они были, эти люди, которые подарили мне и другим своим потомкам жизнь и благодаря которым я стал таким, какой я есть.

Но об этом судить уже не мне.

Итак, как говаривал Александр Сергеевич Пушкин:

"Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой…"

.

Вступление

Когда я учился в шестом классе, нам на уроке дали задание написать сочинение про любимого героя. Кто-то писал о Николае Кузнецове, про которого мы знали довольно много, так как его имя было присвоено пионерской организации нашей школы, кто-то про Юрия Гагарина, первого космонавта, которым восхищалось все прогрессивное человечество.

Я написал про человека, который был для меня образцом во всем, на которого я мечтал быть похожим, который был для меня примером и идеалом по жизни.

Этот человек, этот герой - мой отец Бабюк Александр Владимирович.

Далее я начинаю публикацию его повести про жизнь нашей семьи.

Я надеюсь, что прочитав его повесть вы поймёте какой это был Человек!

Лиха беда начало

(Повествование ведется от имени моего отца Бабюка Александра Владимировича)

Сколько раз в мыслях я перебрал свою жизнь, прошлые годы. Вспоминал тех, кто дал мне жизнь. В длительных поездках на машине рассказывал своей семье о своих родителях, дедушках, бабушках и других родственниках. Но это были отрывочные, не связанные между собой, воспоминания.

А ведь жизнь шла когда бурно, рывками и скачками, а когда и размеренно, спокойно, мирно.

Вот и вздумалось мне рассказать своим детям, внукам, правнукам о наших родных то, что доступно моей памяти и так, как смогу. Ведь не святые горшки обжигают. И надеюсь, что мои потомки выйдут из разряда "Иванов, не помнящих родства".

Первые воспоминания

Наша семья жила в деревне Каракуль, расположенной в южной оконечности Новосибирской области, Чистоозерного района, в одном километре от границы с Казахстаном. Деревня маленькая, до сорока дворов. И жили в ней почти все породнившиеся семьи.

Отец на конеБабюк Шура Владимирович 1935 год июль

В нашей семье - дедушка Емельян и бабушка Ефросинья, мамины родители, бабушка Елизавета, папина мама, папа Бабюк Владимир Степанович, мама Марфа Емельяновна и нас трое детей - сестра Лидия, я, Александр и брат Аркадий. У нас был ещё один брат Леонид, но он умер ещё совсем маленьким.

семьяСидят: дедушка Жорник Емельян Пантелеевич, бабушка Ефросинья Сидоровна, мы(сестра Лида и я - Шура, отец Бабюк Владимир Степанович, мама Марфа Емельяновна),; стоят: тетя Мотя - мамина сестра, ее муж Шурпита Василий Силович, бабушка Александра - сестра дедушки Емельяна

Это было летом 1934 года. Мне было четыре года. Я сижу на печке. Рядом стоит кровать, на которой лежит мой братик Лёня. Возле кровати много людей и врач Трусов. Я видимо плакал и врач дал мне стетоскоп с резиновыми трубками. Говорит бери, будешь кота запрягать. Я не беру и плачу ещё горше. Видимо это и был день, когда умер Лёня.

Дедушка Емельян

Дедушку, Емельяна Пантелеевича Жорника я помню очень хорошо. И в памяти воспоминания, когда я думаю, мне было три года. Я иду следом за дедушкой по улице нашей деревни. Дедушка несёт на плече топор,который лезвием смотрит на меня. Но видимо в дедушкины руки я верю, потому что иду, почти наступая ему на пятки. Дедушка говорит: "И чего ты за мной ходишь, как хвостик". А я ему отвечаю: "Куда дед, туда и хвост, куда собака, туда и хвост". Мы приходим на большой двор около фермы. Там по всему двору лежат длинные берёзы без сучьев. Рядом лужа - целое озеро, в котором прямо в воде по берегу растут деревья, а между ними плавают утки.

Емельян Пантелеевич ЖорникЕмельян Пантелеевич Жорник

Помню, как мы с дедушкой ходим по полю среди больших резных листьев, над которыми возвышаются круглые, блестящие бока арбузов. Нам нужно выбрать самый большой арбуз с самым тоненький хвостиком.

У нас была большая, по меркам нашей деревни, изба. И родственников пол деревни. Поэтому различные торжества устраивали у нас. Дедушка и пел хорошо и играл на гармошке. У него была голосистая гармошка - тальянка. Дедушка сидит на низенькой скамеечке, почти у самого порога, в средней комнате и играет что-то склонив голову к самой гармошке. Я стою рядом и слежу за тем, как растягиваются и сжимаются меха и как бегают по клавишам дедушкины пальцы.

Дедушка был очень добрым, ласковым, веселым, много шутил.

Мы держали кроликов. И в доме всегда валялись их орешки. Я знал, что это кроличьи какашки. Но дедушка показывал какие они вкусные и заставил меня раскусить такой орешек. Потом заливисто смеялся, довольный тем, что обманул трёхлетнего внука.

Бабушка Ефросинья

Бабушка Ефросинья, бабушка Проська или бабушка Жорника, была всегда занята. Большой деревенский дом, хозяйство, требуют неустанных забот. Работы никогда не кончаются. Любой сезон года приносит новые заботы. Про неё говорили, что у неё все горит в руках. А я, наблюдая за её работой не видел ни дыма ни огня.

Всё бабушка делала не спеша, почти всегда напевая или приговаривая что-то.

В деревенском, почти натуральном хозяйстве, нужно было уметь делать все.

бабушки с внукамиЛида, бабушка Елизавета, Шура, бабушка Ефросинья

И бабушка умела и знала все. Бабушкин хлеб был самым вкусным. Каждый день нужно было накормить семью, птицу, свиней, телят. Напоить, накормить, подоить коров. Весной помочь квочкам, уткам, гусыням вывести молодое здоровое потомство и сохранить его, чтобы осенью было что считать. Весной и осенью нужно было стричь овец, обрабатывать волокно конопли, прясть, вязать, ткать, шить. И где только находилось время на все это. А ведь нужно было и отдохнуть и погулять и сходить в гости и принять у себя. Посадка, прополка, уборка урожая, заготовки на зиму, да ещё колхозная работа. Когда только отдыхала.

У бабушки и дедушки были три дочери. Старшая наша мама Марфа, средняя Мария, она умерла в молодости, младшая Матрена - тётя Мотя. Она прожила долго. Родила и вырастила троих детей - Леонида, Антонину и Зою. Много лет они прожили в Новосибирске.

Дедушку отправляют в ссылку

До 1935 года мы жили вместе, в одном доме с дедушкой Емельяном. И все хозяйство было общим. Но вот в 1935 году дедушка был выслан в Казахстан. Причина высылки не сообщалась и не известна сейчас.

Дедушка договорился насчёт дома и о работе в ауле Женабет, в восемнадцати километрах от нашей деревни. Для переезда подводу не дали. За несколько вечеров научили корову ходить в упряжке. Погрузили, то что было необходимо, на домашнюю тележку. Меня посадили сверху на узлы, запрягли корову и все в слезах, и отъезжающие и провожающие - вся деревня, пошли за деревню. Там остановились, ещё раз простились и мы втроём поехали в ссылку. Дедушка тянул корову за налыгач, бабушка гнала следом овец и телёнка, а я сидел на телеге, поверх домашнего скарба. Приехали в аул к вечеру. Встречали нас также, как и провожали из дому. Постепенно сбежались все жители Женабета.

Жизнь в ауле

Дедушка стал работать в колхозе учетчиком. Но приходилось ремонтировать трактор Маккормик, мазутный двигатель Болиндер, подкладывать баранчиков, бычков, кабанчиков. В общем работал счетоводом, слесарем, ветеринаром. С темна и до темна дедушки не было дома. Мы с бабушкой занимались домашними делами. Первое время свой скот в табун не отправляли. И мы с утра выгоняли все пасущееся за аул и пасли до обеда. Потом гнали скот домой, а после обеда снова в степь. Все эти дни, с неделю, мы собирали ягоды - клубнику. Домой приносили по полному ведру. Ягод там было много, а казахи их не собирали и не кушали. Поэтому клубника и дождалась нас нетронутой. Через неделю мы скот свой отправили в табун и начали заниматься домашними делами. В доме не было печки. Начали с кирпича. Во дворе выкопали яму. Верхний слой чёрной земли разбросали по двору, а дальше рыхлили, заливали подогретой водой и месили ногами. Полученной массой набивали формы, притаптывали ногами и получались кирпичи.

Заготавливали топливо на зиму. От соседей на тележке возили навоз и делали кизяки - большие кирпичи из навоза.

Из самодельного необожженного кирпича бабушка сложила две печки - русскую и пристроила к ней голландскую с плитой.

Я все время бабушке помогал. Месил ногами глину, топтал эту глину в формах для кирпичей. Помогал класть печки. Топтал навоз в кизячных формах. В конце дня, перед тем как вымыться, я отмокал в корыте.

Мне нравилось делать сырчики. Только перед этим нужно было хорошо мыть руки. Сырчики - это казахская заготовка из творога. Творог берут в  горсть, сжимают его и спрессованный комочек кладут на противень или на досточку и высушивают на солнце. Получаются сырчики. Это очень вкусные кусочки сухого творога, которые хранятся до новой травы. А потом снова заготовка. Сырчики можно было носить в кармане. Это конечно не сладкие жвачки и не сникерсы, но очень вкусно и доступно.

В ауле жило несколько семей русских. И даже наши родственники, Черемпеи. Мы с ними часто общались.

Меня иногда увозили домой, потом снова привозили в аул. Видимо скучно было двоим дедушке и бабушке.

Помню, мы с отцом едем на лошади, запряженной в какую-то подводу. Сзади привязана корова. Мы едем медленно. Отец почти не садится на повозку, а идёт пешком. Мы едем по длинной улице какой-то деревни, в которой живут казахи. С теми, кто стоит возле своих хат, или идёт нам навстречу, отец здоровается. Я удивлён, что он с ними знаком.

Арест дедушки

Там мы жили до января 1937 года. В январе, ночью, на подводах приехали милиционеры и хотели увезти дедушку и Черемпея Григория - нашего родственника. Но казахи забузили. С вилами, фонарями вышли на улицу и милиция уехала ни с чем. В феврале дедушке пришла "бумага", которой с него были сняты обвинения и разрешено жить в любой области СССР. На майские праздники мы переехали в Каракуль. Встречи не было. Люди, к тому времени, были напуганы арестами без видимых причин. Приехав в Каракуль дедушка начал работать ночным пастухом колхозного стада коров. Летом 1937 года на грузовике приехало несколько милиционеров. Дедушка в это время спал. Его разбудили, дали время одеться и посадили в кузов машины. Отец прибежал с поля, собрал сколько было денег, положил в кошелёк и бросил уже на ходу машины дедушке. С тех пор мы о дедушке ничего не слышали. Отец пытался вести розыск, но его по дружески, начальник милиции предупредил - ему не поможешь, а себе беду сделаешь.

Да простит меня отец, за то, что прервал на время его повествование. Здесь я хочу вставить сведения, полученные мной от моего дяди - Аркадия Владимировича Бабюка, младшего брата моего отца. Он писал письма в разные инстанции и получил ответ о судьбе своего деда, моего прадеда - Емельяна Пантелеевича Жорника, и переслал их мне.

 Часть 2

Жорник Емельян Пантелеевич

19.08.1890-25.09.1937

Емельян ПантелеевичЕмельян Пантелеевич Жорник

(Повествование ведется от имени моего дяди Бабюка Аркадия Владимировича)

Родился мой дедушка Емельян в селе Исаенково Донской области 19 августа 1890 года. Его родители: Жорник Пантелей Иванович и Евдокия (её отчество и девичья фамилия в нашей семье не сохранились) занимались, как тогда говорили, хлебопашеством. В их семье родились и выросли 3 сына: Василий (1879 г. р.), Емельян (1890 г. р.), Иван и 3 дочери: Анна, Дарья, Александра (1908 г.р.). Я помню деда Василия, он мне говорил, что он – ровесник Сталина, так я и запомнил год его рождения. Помню также всех трёх бабушек. Из них ближе всех к нашей семье была Александра. Она была очень дружна с моей мамой. Называли они друг друга «сеструшка Марфа» и «сеструшка Санька». Александра была старше моей мамы, своей племянницы, всего на 3 года. Это помогло мне запомнить год рождения «тётки Саньки». В детстве я часто бывал в её доме и дружил с её сыном Мишей Немеренко, моим одногодком.

Семья Пантелея Ивановича, живя в Донской области, своей земли не имела. Чтобы прокормиться крестьянским трудом, приходилось брать землю в аренду у землевладельцев на очень невыгодных условиях. Поэтому, узнав о возможности организованного переселения в Сибирь, где, в соответствии со Столыпинской реформой, все переселенцы должны были получить земельные наделы в собственность, семья моего прадеда переехала в указанное чиновниками место.

В 1909 году семья, преодолев все трудности долгого и трудного переезда из тёплых краёв в суровую и малолюдную Западную Сибирь, поселилась во вновь созданную переселенцами деревню Барсучье (ныне – Новокрасное, Чистоозёрного района, Новосибирской области) и наконец-то обрела свой земельный надел. Место это было пригодно для земледелия и скотоводства: Барабинская степь, примерно в 100 км восточнее реки Иртыш, крупнейшего судоходного притока реки Обь. Ближайший речной порт – Черлак на Иртыше. Ближайшая станция железной дороги – Чистоозёрная в 50 км в условиях практически полного бездорожья. Транспорт – повозки, сани; тягло – лошади, быки.

Первые годы в Сибири были сверх трудными. Нужно было совмещать строительство жилья и хозяйственных построек с подъёмом целинной земли. Соседи - полукочевники многократно воровали и угоняли скот, особенно – лошадей. Несколько раз плоды трудов уничтожали пожары. Не было топлива, кроме соломы и камыша. В качестве топлива использовали высушенный навоз от скота. Из навоза же изготавливали кизяк, добавляя в навоз солому, прессовали ногами брикеты в деревянных формах и, после сушки под солнцем, запасали к зиме скирду, величиной с дом. Кизяком топили русскую печь. Были сложности с питьевой водой: в вырытых колодцах она была солоноватой. Всё это семья выдержала. Свой надел земли и упорный труд членов большой семьи всё компенсировали и позволяли преодолевать трудности.

Сыновья и дочери обзаводились своими семьями. И вскоре один из концов деревни, расположенный немного на отшибе, стал называться «Жорникiвським хутором». Вся деревня балакала по-украински.

Лес для строительства и поделок привозили издалека, в том числе – из района близ Иртыша. В тех краях и встретил мой дедушка Емельян свою суженую, мою бабушку Ефросинью Сидоровну Марченко. Жила она там со своей мамой и отчимом по фамилии Гиль. Как звали мою прабабушку, я, к сожалению, не знаю. Возможно, когда были живы мои мама и бабушка, они и называли при мне её имя, но в моей памяти оно не сохранилось. Такие сведения нужно записывать и бережно сохранять записи. Вот странную фамилию Гиль я помню потому, что моя мама неоднократно её называла, вспоминая, что в детстве она несколько раз бывала «у дiда Гилi на Клину», и даже некоторое время жила там.

У отчима бабушки был сын от первого брака. Его звали Сашко, т.е. Александр. Я его видел в сороковые годы у нас дома раз или два. Он приходил почти от самого Иртыша к нам пешком, чтобы повидаться со своей сводной сестрой. Он был лет на 10 моложе бабушки и очень по ней скучал. Бабушка отвечала ему тем же. Уже на моей памяти она в относительно тёплое время в разные годы собирала узелок, вешала его на палку, палку клала на плечо и на недельку уходила пешком через степь,  почти за 100 км повидаться с близкими в Клину. Видимо, тогда её мамы уже не было в живых.

Бабушка Ефросинья родилась в Екатеринославской губернии в 1889 году и поехала в Сибирь, как и другие переселенцы, со своей семьёй. Что случилось с её отцом, моим прадедом, она мне не говорила (или я это напрочь забыл). А теперь и спросить не у кого. Дедушка Емельян, однажды увидев бабушку, вновь и вновь искал встречи с ней, бывая в Клину или вблизи него по делам. Он ей тоже пришёлся по сердцу. Примерно через год после первой встречи, получив согласие своих родителей, посватался и, получив согласие и благословение её родителей, увёз её к себе в Барсучье. Венчались, видимо, в Романовской церкви, где через год уже крестили мою маму, Марфу Емельяновну, родившуюся 31 января 1911 года. Между прочим, в её свидетельстве о рождении, выданном 6 ноября 1951 г. Чистоозёрным бюро ЗАГС, дата рождения указана с ошибкой: 05.02.1911.

С 1913 года дедушка служил в Российской (царской, как указано в его анкете арестованного) армии, дослужился до унтер-офицера. По моим сведениям, его служба проходила в городе Омске. Иногда его там навещала жена – наша бабушка. Вернувшись в 1918 году домой, с семьёй побыл мало. К тому времени у них с бабушкой было уже три дочери: Марфа (1911 – 1992), Мария (1912 – 1929) и Матрёна, (1916 – год смерти мне неизвестен).

Моя мама вспоминала, что ей рано пришлось начать работать не только по дому, но и по хозяйству, как и многим крестьянским детям: она была старшей в семье, поэтому ей поручалось и нянчить младших сестёр, и ухаживать за скотом, птицей, растениями в огороде, и доить корову.

В белой армии дедушка не служил. В 1918 году был призван в Красную Армию, 2 года служил в качестве командира взвода. Демобилизовался в 1921 году. Вернулся с книгами Ленина в руках и с его идеями в голове. Многие односельчане приходили к нему посоветоваться по разным вопросам. Он старался объяснить всё с точки зрения марксизма-ленинизма, зачитывал цитаты из работ Ленина, в связи с чем вскоре отношение односельчан к членам его семьи сильно ухудшилось. Особенно отчётливо это проявлялось во взаимоотношениях с деревенской детворой: некоторые показывали на них пальцем и дразнили: «Коммунисты, коммунисты!». Его детям это было обидно. Слово было новым, неведомым, а потому – страшным. Уточню, что в деревне ни электричества, ни радио, ни, тем более, телевидения ещё не было. Информация доводилась до населения устно и через почту. Кроме того, подавляющее большинство жителей деревни Барсучье, включая детей, было неграмотным.

Моей маме шёл одиннадцатый год, ей нравилось петь в церковном хоре, но однажды ей сказали, чтобы в хор она больше не приходила, так как её отец – коммунист. Когда поп-батюшка обходил деревню, заходя в каждый двор с благословением, находились люди, которые советовали ему не заходить во двор моего деда, и батюшка демонстративно обходил это место стороной. Дочерям дедушки было стыдно и обидно. Вся (или почти вся) деревня в то время была православная. Быть непохожими на других в части веры было не принято.

Дедушка этого словно не замечал. Он был деятелен и общителен. Неплохо играл на гармони. Как-то даже купил себе фисгармонию и в свободное время с увлечением осваивал новый инструмент. Его часто звали на деревенские гуляния, как гармониста. Многие односельчане знали, что его дочери хорошо поют и могли уговорить его зайти к нему домой и послушать их пение под отцовскую гармонь.

Моя мама не раз вспоминала, что после таких уговоров весёлая компания во главе с их отцом вваливалась в дом и не покидала его до тех пор, пока три сестры под отцовскую гармонь не пропоют весь свой репертуар. Но у этой медали была и оборотная сторона: сестёр поднимали с постели, если они уже спали. Не считаясь с их слезами, отец уговаривал и, в конце концов, всегда убеждал их спеть. Убеждать он умел. Не забываем, мой дедушка 8 лет прослужил в двух армиях и достаточно долго командовал.

Кстати, из всех потомков дедушки Емельяна наиболее длительная действительная военная служба пока выпала мне одному. Правда, мои без малого 4 года службы – это несколько меньше, чем его 8 лет! И время его службы было лихое: первая мировая война, две революции и гражданская война. И как его пронесло, не искалечив? Наверное, его ангел-хранитель очень хорошо оберегал. Но в 1937 году от расстрела не уберёг.

А дети, несмотря ни на что, между тем, подрастали. В один из дней на шестнадцатом году от рождения моей мамы, в их дом пришли её сватать за Бабюка Владимира, двадцати лет от роду. Мамины родители отказали, объяснив, что ей замуж слишком рано. Менее чем через год сватовство повторилось, на этот раз мамины родители дали согласие. Брак зарегистрировали 11 августа 1927 года и сыграли свадьбу. Молодые стали жить в семье маминых родителей. 17 июня 1928 года у них родилась дочь Лида, моя старшая сестра.

Мой отец, Бабюк Владимир Степанович, родился 22 октября 1906 года в деревне Гримешты Единецкой волости Хотинского уезда тогдашней Бессарабской губернии России. Его отец, Бабюк Степан (отчество не знаю), и его мать, Бабюк Елизавета Макаровна (1888-1953), вместе с двумя дочерьми: Марией, Верой и сыном Владимиром приехали жить в Барсучье. Дочерей выдали замуж раньше, а Владимир, наш отец, был самым младшим в семье и женился на нашей маме лет через 7 после смерти своего отца.

Вскоре после рождения Лиды наш отец, Владимир Степанович, купил саманную хату из трёх комнат и сеней на хуторе Каракуль, в 8 километрах к югу от Новокрасного, и вся их семья из 6 человек перебралась туда. При усадьбе были амбар и хлев для скота, тоже саманные. Не успели, как следует, обжиться на новом месте, как началась активная фаза коллективизации.

На хуторе Каракуль, переименованный в деревню Красный Хутор, в 1929 году образовали колхоз «Передовик», а в Новокрасном – «Путь к социализму». Большинство детей Пантелея Ивановича вместе со своими семьями постепенно переехали из Новокрасного в Красный Хутор. Не перебралась в Красный Хутор только его дочь Дарья Пантелеевна, жившая со своим мужем и семьёй в одной из близлежащих деревень, по-моему, в Мироновке. Все бывшие владельцы земельных наделов почти одновременно их лишились, став членами колхозов. В 1929 году заболела и вскоре умерла средняя дочь дедушки и бабушки, 17-летняя Мария.

Дедушка Емельян поначалу отдал в колхоз не только скот, птицу, плуги, бороны, конные грабли, косилки и прочее, но и кое-какие предметы домашней утвари. Мама мне говорила, что он отдал в колхоз даже ключку – это такое приспособление для выдёргивания из скирды сена для кормёжки скота или соломы из скирды для подстилки животным. Приходилось дёргать сено и солому не специальным стальным крюком, похожим на гарпун с удобной рукоятью, а руками, а это занятие было малоприятное, непроизводительное и могло привести к травме.

Постепенно кое-что вернули в личные хозяйства, но поначалу было немало нешуточных споров и серьёзных конфликтов. Вчерашний собственник становился полностью зависимым от воли руководителей коллектива.

В семье наших родителей 25 апреля 1930 года родился сын Александр, а в 1933 году – сын Леонид, проживший только 2 недели. В Каракуле не было никакого медицинского пункта или персонала. Ребёнок умер, а от чего – кто его знает? В том же году дедушка с бабушкой выдали замуж свою младшую дочь, Матрёну Емельяновну, за Шурпиту Василия Силовича. Вновь созданная семья тоже поселилась в Каракуле.

Новое название деревни в обиходе не прижилось. Его указывали в официальных документах, таких, как, например, свидетельство о рождении и т.п. Для жителей Каракуля и близлежащих населённых пунктов он так и оставался Каракулем, пока не исчез из всех документов и карт, будучи признан неперспективной деревней, в результате очередной печально известной неразумной кампании. Так эту несуществующую с 60-х годов ХХ века деревню удобнее называть и мне. А вот озеро Каракуль, от которого когда-то получила своё название деревня, всё ещё существует, хотя тоже измельчало и летом сильно пересыхает. В этом мне довелось убедиться во время одной из поездок на мою малую Родину в 1997 и 1998 годах. Там мы были с моей женой Татьяной и сыном Станиславом.

Вскоре партийные и советские органы власти объявили борьбу с кулачеством. Кулаками объявлялись, кроме единоличников, которых в наших краях, практически, не было, также и колхозные крестьяне, умевшие не только трудиться в колхозе, но хорошо вести и преумножать своё личное подсобное хозяйство.

В эту кампанию в Каракуле в 1934 году был раскулачен и осуждён к лишению избирательных прав на 3 месяца и наш дедушка Емельян.

У него было конфисковано всё его имущество, принадлежавшее ему и бабушке на тот момент, кроме одежды, коровы и каких-то мелочей. Он очень переживал. Недаром говорят, что пришла беда – открывай ворота: в 1934 г. умер отец дедушки, Пантелей Иванович. Оценив создавшееся положение, дедушка с бабушкой решили оставить Каракуль и уехать в Казахстан на жительство. Запрягли корову в тележку, сложили на неё весь свой нехитрый скарб и отправились в добровольное изгнание. Поселились в ауле Жинабет в 20 километрах от Каракуля и прожили там до 1937 года. С казахами у них быстро установились добрососедские и дружеские отношения. Иногда на побывку к ним привозили летом моего брата Шуру, бывала у них и моя сестра Лида.

Тоска по родным и близким влекла дедушку с бабушкой обратно. Казалось, что кампания охоты на кулаков прекратилась. И они вернулись обратно в Каракуль. Это произошло незадолго до моего рождения. Родился я 8 мая 1937 года. Имя Аркадий мне дал мой отец. В Каракуле оно было в диковинку, и моя сестра Лида записала его на листке, чтобы не забыть. Когда её спрашивали на улице, как назвали брата, она, по её словам, бежала домой, смотрела запись и бежала обратно, чтобы ответить на заданный вопрос, пока сама не запомнила «трудное» имя. Мне рассказывали, что дедушка брал на одну руку меня, а на другую – мою двоюродную сестру Тоню Шурпита, родившуюся двумя месяцами раньше меня. И забавлял нас, гуляя во дворе, пока наши мамы доили коров.

Однако продолжалась эта идиллия очень недолго. 29 июля 1937 г. дедушку арестовали по необоснованному обвинению в причастности к контрреволюционной фашистско-повстанческой организации (без указания статьи). Тройка УНКВД Запсибкрая 18.09.1937 постановила расстрелять Жорника Емельяна Пантелеевича. Постановление приведено в исполнение 25 сентября 1937 года.

Место захоронения неизвестно, как мне сообщили в ответ на мой запрос о судьбе дедушки в УФСБ по Новосибирской области. Этот ответ мной получен в начале января 2008 года. Все наши родственники, не дожившие до этого времени, о судьбе Емельяна Пантелеевича ничего так и не узнали. Ни его жена, ни дочери, ни внуки, ни зятья. Мой отец попытался однажды что-нибудь узнать о своём тесте в органах ещё в 1937 г., вскоре после его ареста. Там отцу объяснили, что если он ещё раз к ним обратится, то окажется там же, где и тесть.

Об этой угрозе знали все, кого интересовала судьба моего дедушки, и никуда не обращались. И мне наказывали не обращаться. Спустя 70 лет после расстрела, узнав, что родственникам репрессированных, наконец-то, сообщают, что с теми произошло, и даже знакомят с делами, мне пришло в голову, собрав необходимые документы, письменно обратиться в областное управление ФСБ.

Так и мне удалось ознакомиться с архивным уголовным делом № 12090.

Реабилитирован, как свидетельствуют документы, дедушка был дважды: первоначально – постановлением Президиума областного суда 14 ноября 1961 г. за недоказанностью его вины, и окончательно – определением коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 28 февраля 1989 г. – за отсутствием в его действиях состава преступления. Дело было прекращено, как и в отношении других 7 осуждённых, проходивших с дедушкой по одному делу.

Пятерых из 8 «подельников» расстреляли, двоих наказали лишением свободы по 10 лет в исправительно-трудовом лагере, одного – на 8 лет. Были расстреляны: Швид Иван Иванович, 1883 г.р., Тимошенко Фёдор Семёнович,1883 г.р. (оба из д. Новокрасное), Жорник Емельян Пантелеевич, 1890 г.р. (из д. Красный Хутор), Примаченко Роман Варфоломеевич, 1893 г.р., Стельмах Порфирий Николаевич, 1900 г.р. (оба – из д. Николаевка). По 10 лет лишения свободы получили Александренко Леонтий Игнатьевич,1883 г.р., Гладченко Сафрон Кондратьевич, 1885 г.р. (оба – к-з Кулумбет, Казахстан); 8 лет – Цыпин Борис Алексеевич, 1902 г. р. (Новокрасное, счетовод). Все – отцы семейств.

Знают ли родные остальных расстрелянных о судьбе своих безвинно убиенных, мне не известно.

Свою сестру Лиду, своих детей и внуков с печальными вестями о судьбе Емельяна Пантелеевича я ознакомил; получила от меня эти вести и семья моего племянника Владимира Александровича, а также мой внучатый племянник Сергей Анатольевич (внук Лиды). Если сказать кратко, то все взрослые Бабюки, потомки Емельяна Пантелеевича, живущие в Новоуральске Свердловской области, в той или иной мере о его судьбе знают. Не узнали те, кто не дожил до 2008 года.

Тем не менее, мне думается, что моя миссия этим не ограничивается. Правильнее будет дать возможность потомкам Емельяна Пантелеевича время от времени, по их желанию, обновлять или заново получать сведения об истории своего рода. Мне много раз приходилось убеждаться, что память человеческая способна сохранить сведения из истории предков в течение довольно короткого периода времени. Он определяется временем жизни одного – двух, от силы - трёх поколений, если не предпринять усилий по сохранению этих сведений. Прошло 10 лет с того дня, когда мне пришло письмо с вестями о дедушке Емельяне, а мне уже потребовалось заглядывать в копии документов и мои выписки из дела 80-летней давности, чтобы кое-что уточнить и ещё раз проверить. К сожалению, всё со временем забывается. Такова причина появления настоящего компьютерного документа.

Моя сестра Лида не раз вспоминала и рассказывала, что арест дедушки и обыск проходили у нас дома в Каракуле. Дедушка спал в это утреннее время после работы: ночью он пас скот в степи. Девятилетняя Лида пеленала меня (двухмесячного), чтобы отнести в ясли, так как все остальные взрослые были на колхозных работах. В это время к дому подошла автомашина, в хату вошли незнакомые мужчины, спросили про дедушку. Лида ответила, что он спит. Они его подняли и велели собираться. Произвели обыск, вывели дедушку во двор и посадили в кузов автомашины.

Моим родителям кто-то сообщил, что за дедушкой приехали, чтобы его «забрать». Мама в это время вершила скирду. С высоты соскользнула на землю, побежала домой, но пока добежала, дедушку уже увезли. Отец успел приехать домой, заскочил в хату, схватил свой кошелёк с какой-то суммой денег и бросил дедушке в кузов машины: авось, пригодятся. Тот поймал, когда машина уже тронулась. Больше о дедушке никаких известий не было до 31 января 2008 года.

На момент ареста дедушки ему было 47 лет, бабушке Ефросинье – 48 лет.

Всё время, когда я себя помню, с нами, в нашей семье, постоянно жила до лета 1947 года бабушка Елизавета Макаровна. Она была очень добрым, чутким, отзывчивым, неимоверно трудолюбивым человеком, но стала плохо видеть и совершенно ослепла. Я не помню её зрячей, как не помню, чтобы она сидела без дела. Вязала на ощупь носки и рукавички, перебирала и отдирала от колодок перо для подушек или перин. Истово и подолгу молилась. Молитвы она помнила и произносила шёпотом на церковно-славянском языке, иногда по часу и более. У неё была прекрасная память. Она умела самостоятельно вычислять, когда наступят православные праздники, посты, не пользуясь никакими пособиями и справочниками. Календарь у неё был в голове! Она была моей защитницей и другом. Бескорыстно делилась своими знаниями, помогала справиться с недугами не только родным, но и соседям, и даже домашним животным. Говорили, что у неё катаракта. В то время считали, что ей может помочь только профессор Филатов в Одессе.

Летом 1947 года за ней в Каракуль из Сухуми приехал её зять, муж тёти Маши, Деркач Селивестр Леонтьевич, с намерением показать её Филатову: от Сухуми до Одессы не так далеко, как от Каракуля! Но что-то у них не получилось. В 1949 г. её не стало. Ей было около 64 лет, из них более 15 лет она была незрячей и 32 года – вдовой.

К сожалению, мне удалось найти только одну фотографию с дедушкой Емельяном – групповую. Фрагмент её с изображением дедушки мной отсканирован и помещён в начале данного рассказа. Сохранилось и фото середины 1930-х годов обеих моих бабушек – Елизаветы и Ефросиньи. Рядом с ними – их внуки: мои сестра Лида и брат Саша.

бабушки с внукамибабушки с внуками

Вспомнил и записал: Бабюк Аркадий Владимирович.

Город Новоуральск Свердловской области.

E-mail: avbabyuk@gmail.com

25.02.2018.

 Часть 3

Дедушки и бабушки. Судьбы

(Далее продолжаю публиковать повествование от имени моего отца, Бабюка Александра Владимировича)

Семья Бабюков

Дедушка Степан Бабюк умер примерно в 1920 году. По рассказам это был подвижный, энергичный человек, мастер на все руки. Он столярничал, делал бочки, выделывал кожи, шил полушубки, шапки, тулупы. Делал хомуты и другую сбрую. Принимал участие в строительстве ветряной мельницы. Любил кузнечное дело и отдавал этому делу много времени. Ветеринарил. И примерно в возрасте сорока пяти лет заболел тифом и умер. Моему отцу в это время было четырнадцать лет.

Жили дедушка, бабушка, мой отец и сестра отца тётя Вера, в семье замужней старшей дочери, сестры отца тёти Маши. Её муж Деркач Сильвестр Леонтьевич был хорошим портным, обшивал всю округу и поэтому мог помогать жить такому семейству. После смерти дедушки Степана и замужества в 1924 году тёти Веры, которая вышла замуж за нашего однофамильца Бабюка Федосия Семёновича, отец с бабушкой Елизаветой стали жить с дядей Федосием. Бабушка Елизавета Макаровна жила с нами до 1946 года. В 1946 году дядя Сильвестр увёз её к себе на Кавказ в Сухуми. Там она и умерла в 1952 году.

Бабушка Елизавета

Бабушка Елизавета после гибели на фронте нашего отца, её сына, много плакала, просила у Бога себе смерти. Ослепла она полностью. Даже на Солнце смотрела открытыми глазами не чувствуя неприятного ощущения. Мы все её очень жалели, помогали, как могли, но заменить погибшего сына и годом раньше умершую дочь - тётю Веру не могли.

Мои первые воспоминания о бабушке относятся к 1933 или 1934 году. Бабушка одета в светло серое или стального цвета платье. На ней белый передник с большим карманом, с которого свисает белое полотенце. На голове белая косынка. Она маленькая ростом по сравнению с мамой, немного сутулая. Очень быстрая в движениях. Она все время что-то вытирает белым полотенцем. К очень ранним воспоминаниям можно отнести и такие, о которых думается, то-ли они были, или приснились:

-Я знаю, что хлеб можно кушать только после того, как его намочат в молоке. Бабушка крошит хлеб в чашку с молоком, берет его ложкой из чашки и вместе с молоком даёт его мне. Я кушаю и удивляюсь, как совсем слепая бабушка видит мой рот. Если я отвернусь, бабушка подождёт и как только я сяду нормально, подносит к моему рту ложку.

-И вот другой эпизод. Маму положили в больницу. С нами бабушка и Лида с Шурой. Это двоюродные сестры. Шура совсем маленькая. Она ещё плохо говорит и я её не понимаю. Все мы спим на одной кровати с деревянными досками по бокам. Мне без помощи на кровать не залезть. Мы долго возимся, бабушка с нами сидит на кровати. Она все время трогает нас за головы руками. Я понимаю, что бабушка хочет, чтобы мы были ближе к ней стараюсь не отходить от неё.

Бабушкины байки

Уже позже, когда я учился в школе и работал в колхозе, бабушка много рассказывала и сказки, и о жизни в бессарабии, и байки. Вот например:

Про молдаванина

-Молдаванин едет с ярмарки, на которой он удачно продал гусей, овец, кабанчика. Накупил там для хозяйства всякой всячины. И сбруи, и инвентаря, и инструментов, и товаров всяких, и подарков домашним, и посластушек детям. В общем воз загружен с верхом. И вот видит этот Молдаванин, что на крутом берегу, прямо у самого обрыва стоит могучий дуб без листьев.

Сухой дуб. Дуб, долгая жизнь которого уже закончилась. И думает молдаванин: вот приеду, разгружу воз, накормлю животину, сам подзаправлюсь, да и приеду к этому дубу. Дров будет с него не на один год. Сказано, сделано. И вот наш молдаванин открывает ворота в плетеной ограде и выезжает со двора. В это время на плетень взлетает курица и пытается петь по петушиному. А это, как все крещеные знают, дурная примета. Молдаванин чертыхнулся на курицу, замахнулся на нее кнутом и поехал дальше. Не проехал и половины деревни, как перед самой лошадью шмыгнул через улицу чёрный кот. "А носит тебя, сдохнуть тебе до вечера". И поехал дальше. Ещё не доехал до конца деревни, как баба с пустыми вёдрами, бегом, перебежала дорогу. "А чтоб тебе утопиться в той речке". Молдаванин даже вожжи натянул. - Но где же я возьму столько дров? - И поехал дальше. Уже вот он дуб. Сухой, без листьев, а могуч и красив. Стоит он слегка наклонившись на реку. Но что это мелькает перед лошадью? Да это же заяц перебегает дорогу! Это один из самых дурных знаков, с которым может сравниться только женщина с пустыми вёдрами. Но дуб так близко и не ехать же домой с пустым возом на смех всей деревне. Дальше все очень просто. Воз поставил задком к дубу. Взял веревку, которую захватил из дома. Влез на дуб. Повыше. Привязал веревку к стволу. Покрепче. Мёртвым узлом. Слез. Второй конец привязал к задку воза. Взял пилу, топор и начал пилить и подрубать дуб. "Ну пожалуй хватит пилить-рубить". Подошёл к лошади, нукнул на неё, гикнул, потянул её за повод. Лошадь натянул гужи, напряглась. Верёвка натянулась, как струна. Дуб хрустнул, подался немного, как бы раздумывая, и пошёл обратно, в сторону реки. Молдаванин натянул повод, упёрся ногами в землю, которая почему-то из под него побежала назад, подальше от речки. Повод из рук выскользнул. Молдаванин упал, но тут же вскочил на ноги. И увидел, как его лошадь, вместе с возом, взлетела в воздух и, обгоняя верхушку дуба, плюхнулась в воду посередине реки. Хотите верьте, а хотите не верьте дурным народным приметам. 

Про еврея

А вот ещё одна бабушкина то-ли быль, то-ли небылица. 

В бессарабии жило много евреев. Были хутора и целые деревни заселенные одними евреями. То ли было заведено так, или вера запрещает самим резать скотину и птицу. Договаривались с молдованами или украинцами в соседних деревнях и туда возили животных на убой. Вот один еврей, сложив гусей в мешки, по несколько штук, отвез их на убой. Там сделали все что нужно было. Гусей сложили на сани, заказчик сел на облучок и поехал домой. Вдруг из лесочка выскакивает стая волков и ну за санями. Лошадь готова из шкуры выскочить, но волки все ближе. И вот еврей думает: "А может быть они голодны, сброшу-ка я им гуся". Сбросил. А они, как будто его и не видели. Сбросил второго, третьего, последнего, пустые мешки. А они вот уже у самых саней. Скатился и сам. Закрыл глаза, затаил дыхание. Слушает. Тишина. Потом послышалось какое-то журчание и раз и другой. Потом все стихло. Думает про себя : "А живой ли я, не на том ли я свете?" Ещё пролежал немного, открыл глаза, осмотрелся. Никого. Только псиной воняет. Встал и видит, что кожушок на нем мокрый. Понял, что волки посмеялись над ним - помочились и ушли в лес. Снял он кожушок, отбросил в сторону. Пошёл по дороге назад. Взял мешки, собрал в них гусей и потянул их волоком по снежной дороге до дому, до хаты. 

Занятия бабушки

Бабушка Елизавета как-то быстро потеряла зрение. Она различала окно или тёмное на светлом фоне. Но скоро зрение стало нулевым. По дому, по двору, да и по деревне она ходила довольно свободно. Дома она никогда не сидела без дела. Теребила шерсть, перебирала перо, вязала рукавицы, носки. Лечила заикание и грыжу у детей. 

Занятия семьи в свободное время

В семье у нас было заведено, особенно зимой, что вечером каждый занимался каким-нибудь делом. Отец, чаще всего сапожничал. Либо шил новое, либо ремонтировал поношенное. Шил новые шапки, тулупы, полушубки и перешивал с поношенного, с больших размеров на меньшие. Подшивал валенки. Иногда наша хата превращалась в слесарную или столярную мастерскую. Мама тоже выбирала самое нужное для этого дня. Она либо пряла, либо ткала. Подготовить ткацкий станок к работе, основать его, нужно и знание и терпение и время. В эти вечера и в свободное время, днем, мама и шила и вязала и вышивала. У бабушек тоже находилось дело. Мы, дети, тоже чем могли занимались. Учили уроки или помогали взрослым. 

семьяСидят: дедушка Жорник Емельян Пантелеевич, бабушка Ефросинья Сидоровна, мы(сестра Лида и я - Шура, отец Бабюк Владимир Степанович, мама Марфа Емельяновна),; стоят: тетя Мотя - мамина сестра, ее муж Шурпита Василий Силович, бабушка Александра - сестра дедушки Емельяна

Позже, когда я научился читать, я читал какую-нибудь книгу. Это были и сказки, и путешествия, и приключения. Одними из первых книг были Робинзон Крузо, Дерсу Узала, Жизнь и приключения Роальда Амундсена, Муму и другие рассказы и повести Л. Н. Толстого. Я читал вслух, все слушали, а отец подсказывал правильность произношения. Мы ведь разговаривали на украинском языке. А к нему были подмешаны русские, белорусские, молдавские, казахские слова. А позже добавились немецкие, калмыцкие. Книги были в основном на русском языке и преподавание в школе шло на русском языке. Впоследствии, когда я переехал в Новосибирск, я быстро перешёл на русский язык, а многим ребятам это долго не давалось и они долго ещё балакали не поймёшь по-каковски. Видимо, та ранняя подготовка дала свои результаты. 

О хуторе Каракуль

Трудно отделить то, что я запомнил, от того, что услышал впоследствии. Это отрывки из памяти о том, что и как было, о своих родных и близких людях, о своей родине, о нашем бедном Каракуле, разрушенном НТРом, или чем-то ещё более злым и бесчеловечным. Каракуль, как его все называли и писали, и Красный хутор, как он назывался официально - это очень маленькая деревенька на границе Новосибирской области и Казахстана. Это Южная оконечность Чистоозерного района. Выселки Красный хутор возник в период коллективизации. В деревне Новокрасное, бывшее Барсучье, дела с коллективизацией шли плохо. И чтобы сдвинуть это важное дело с мёртвой точки, желающие создать коллективное хозяйство, выехали из деревни и в восьми километрах, на шестой гриве, в березовом околке, начали строить хутор. Это и жилье и амбар и скотный двор и колодцы. Хутор построили, объединили свои небольшие хозяйства и стали поднимать целину, сеять хлеб, рожать и растить детей. Так и мои родители, уже поженившиеся и имевшие дочь Лиду, вместе со своими родными оказались на Каракуле.

Детство и отрочество

Детство моё, как и моих сверстников, протекало беззаботно. Зимой учёба. Учили нас кое-как. Учителя постоянно менялись. Да и как я сейчас понимаю, не имели достаточной подготовки. Учили чему-нибудь и как-нибудь. И времени собак гонять хватало. 

А летом все тёплые дни мальчишки проводили на озёрах. Купались, ставили петли и капканы для ловли водоплавающей птицы. Собирали в камышах яички уток и другой птицы. Много лепили из солёной мягкой глины, похожей на пластилин. Называли глину глеем. Родители работали в колхозе. Мама, то на разной работе, то дояркой. А отец на разных работах. Это и пахота и посев, уборка сена и хлеба и вывоз его на элеватор. Строительные работы, уход за животными. В общем ему приходилось делать все, что нужно в многоцелевом хозяйстве. 

Перед войной отец закончил курсы трактористов. Учился с отрывом от производства четыре месяца в районном центре Чистоозерном. И в весну 1941 года работал трактористом. Но в мирный труд, в беззаботное детство, вторглась война. 

Война

А началась она для нас так. 

это отецБабюк Владимир Степанович, родился в 1906 году, погиб в 1943 году на Донбассе

22 июня, в конце дня приехал к нам мужчина - нарочный. Созвали всех жителей деревни и приехавший сообщил, что началась война с Германией. Здесь же были вручены повестки тем, кто вернулся со службы в последние пять лет. В последующие дни призыв продолжался.

Повестка отцу - конец моего ддетства

 И вот двадцать девятого июня к нам зашёл председатель колхоза Джежора Леонтий Андреевич и принёс повестку отцу. Отец в это время работал на сеноуборке в двадцати пяти километрах от деревни. Председатель сказал, что послать туда некого и что мы сами должны передать повестку отцу. Мама отправила меня. Мы вместе запрягли лошадь в двуколку и я поехал. Там с отцом работало ещё несколько человек. Я думал, что вместе с отцом поеду домой, но он предложил мне остаться там на недельку, чтобы сенокосилка не простаивала. Сообща сделали противовес к сиденью для уменьшения нагрузки на шеи лошадям от косилки и к ночи отец уехал. 

И вот с той поры я работаю. 

Через неделю, приехав с Пограничного, я обнаружил насколько ещё мал. Там мне помогали с лошадьми, с косилкой, взрослые. А дома, оставшись один на один со всем этим, понял, что такая работа мне не по плечу. И видимо это увидели и другие. 

Трудная доля женщин и подростков

С началом войны, уходом на фронт и в трудармию, то есть на фабрики и заводы мужчин, парней, девчат, вся тяжесть воза, называемого колхозом, легла на плечи женщин и подростков. 

Мама приняла молочно-товарную ферму - МТФ - в качестве заведующей. Это коровы, телята, овцы, свиньи, все это было на её попечении. Обслуживалось все это большим количеством людей. Проблем было много и мама там "пропадала" с темна и до темна. А зачастую и больше. Бабушка Проська работала ночным сторожем на ферме и у амбаров. А днем дома. 

Наша семья к этому моменту это мама, две бабушки и нас трое. Лиде - 13 лет, мне - 11 лет и Аркадию 4 года.

Лида, Аркадий, ШураЛида, Аркадий, Шура

Большой дом, который зимой нужно было хорошо топить, сарай полный скотины и птицы, которых нужно было "управлять" - кормить, поить, пасти, доить, лечить и платить налоги. И все это легло на плечи мамы и бабушки Проськи. 

Учёба в школе

Мы с Лидой кое-что делали дома из-под палки - прополка, полив мелочи в огороде, пасли в степи колхозных телят. 

В общем помогали как могли, а может быть мешали. И так до осени. А осенью с первого сентября в школу. 

В 1941 году в школу начинало ходить много детей. Я имею в виду пятый класс и старше. У нас школа была четырехлетка. А дальше нужно было ходить в соседнюю деревню - Новокрасное.

Шураэто я, март 1946 года

Там нужно было снимать квартиру. От Каракуля до Новокрасного восемь километров, не набегаешься. Плата за квартиру, сложности с питанием, мамам такая нагрузка была не по плечу. 

После Нового года наши ряды поредели. Только мы с Лидой закончили пятый класс. 

Отец приехал с фронта на долечивание

В феврале 1942 года после тяжёлого ранения и пятимесячного лечения в госпитале в городе Орджоникидзе на долечивание приехал наш отец. Я отца в первый момент не узнал. Одет он был во все красноармейское - серая шапка-ушанка, шинель под ремнем, ботинки с обмотками. Лицо полное, почти круглое и заметный животик. 

Он зашёл в школу в пятницу, а в субботу после обеда мы пришли домой. И застали отца уже работающим - несколько человек ремонтировали коровник. На фронте отец был до октября. Часто писал письма. В октябре был ранен - правая рука осколком была перебита выше локтя. И ещё несколько мелких осколочных ран. Войну он начал под Черниговом. Три месяца в оборонительных боях. Затем пять месяцев в госпитале. Домой добирался через Баку, Среднюю Азию, Новосибирск. Сначала рука не работала. Не писал, не кушал правой рукой. Постоянно разрабатывал её. Выковыривал из-под кожи мелкие осколки. Обезвреживая керосином. 

Как-то, ещё зимой, к нам приехал из Новокрасного директор школы Хайдар Жанович Жанин - китаец. Он был секретарём партийной организации куста. Это несколько деревень. Жанин предложил отцу должность председателя нашего колхоза. Отец под разными предлогами отказался. К слову - Жанина тоже призвали в армию, но до фронта он не доехал. Заболел в дороге и умер. Было ему пятьдесят два года. 

Весной отец сел на колёсный трактор. Рука сильно болела, но срасталась быстро и правильно. Каждый месяц ездил на медицинскую комиссию. В августе признали годным к строевой службе. 

Снова на фронт

Если летом сорок первого уезжали на фронт с шапкозакидательскими настроениями, то летом  сорок второго знали уже, что конца войне не видно и что выжить на фронте сложно. И оплакали уже добрую половину уехавших на войну. Поэтому при проводах было очень тяжело всем и отъезжающим и остающимся. 

Теперь была Украина. Донбасс. Сентябрь и октябрь в окопах. Затем два месяца в госпитале - ранение в обе ноги, без повреждения костей. И снова передовая, окопы. Только на Северском Донце, попеременно, то на левом берегу, то на правом, стояли более месяца. 

Похоронен отец в Донецкой области, Славянском районе, деревня Татьяновка. Братская могила со списком похороненных находится рядом с дорогой, по другую сторону которой течёт Северский Донец. 

Конец учебы

Мы с Лидой жили на квартире в Новокрасном, учились в шестом классе. Старшие классы пять дней учились во вторую смену, а в субботу в первую, для того, чтобы дети из других деревень могли засветло дойти домой. До Каракуля восемь километров. Шли налегке, только ранец с учебниками и тетради. Но в понедельник утром мы возвращались из дома хорошо нагруженные продуктами. Иногда мама отправляла нас на подводе. В 1942 году учебный год закончился на месяц раньше обычного - двадцатого апреля. Это было сделано из-за того, что посевная кампания началась ещё раньше - пятнадцатого апреля. Рабочих рук не хватало и поэтому прекратили занятия в школах. Начиная с апреля 1942 года я начал работать в колхозе. 

Начало работы в колхозе

Особенно запомнилось начало. Меня направили на боронование вспаханного поля. Тройка лошадей, три бороны, каждая размером один на полтора метра и я двенадцатилетний. Все видел, но ничего ещё не делал. Несколько дней как-то проработал. Лошади большие, сбруя тяжёлая. Как запрягать, так зови помощников. Бороны прикреплены к брусу короткими цепочками. А с другой стороны к середине бруса прицеплена упряжка. У меня в руках вожжи и кнут. Началось с того, что не вижу границы между забороненным и незабороненным. Видимо из-за малого роста. И второе, едва не ставшее роковым.

 В конце поля, каждый раз, приходится делать поворот в обратном направлении. При очередном повороте вся сцепка опрокинулась вверх зубьями, прихлопнув вожжи, едва не прихлопнув меня. Мне понадобилось много времени на то, чтобы успокоить лошадей, чтобы они с испуга не попали на зубья бороны, перевернуть брус, бороны, поправить упряжь. За этим занятием меня и застал бригадир колхоза. Быстро все восстановил, а меня освободил от этой работы.

Работа сакманщиком

 После этого я стал работать сакманщиком. Сакман - это табунок овец, с только что появившимися на свет ягнятами. Через неделю маток с их потомством переводили в отару. 

Вот здесь я хлебнул лиха. Да кое-чему и научился. 

Эти малютки, не умеющие ходить, теряющие своих матерей, у них ещё проблемы с пищеварение, постоянно блеющие, требовали постоянного внимания. И так весь день. Я не мог дождаться, когда кончится это наказание. Но вот массовый окот закончился, сакман иссяк и я стал подпаском у чабана. 

Работа подпаском 

Чабаном был мой двоюродный дед, Жорник Василий Пантелеевич, старший брат дедушки Емельяна. Мне хорошо запомнился первый день у большой отары. 

Рано утром мы с мамой пришли на ферму к кошаре. Дедушка уже пришёл и привёл оседланную лошадь. Открыли ворота загона и дедушка, оставив лошадь, пошёл в улицу и дальше по улице. А мне велел идти за последней овцой. Когда вся отара вышла из загона, это около семисот голов, я пошёл замыкающим. Лошадь шла среди овец. 

Так прошли километр от деревни. Дедушка остановился, овцы попасом двигались вперёд, обтекая его. 

Так я начал курить в открытую

Мы сошлись, присели. Дедушка поздравил меня с началом, достал кисет, бумагу, завернул самокрутку и подаёт мне кисет со словами "куры онук, в нашом дили цэ дуже помогае". Я тихонько покуривал с ребятами, но чтобы в присутствии взрослых, да ещё при дедушке, заробел. Он меня подбодрил и свершилось. Может быть не очень часто, но с тех пор я стал курить. 

И вот занимаясь основным чабанским делом - нужно и накормить, это значит удерживать отару на хорошей траве, и вовремя напоить, следить, чтобы какая овца не потерялась, помочь больным и маленьким, вовремя заметить и отогнать волка, мы много разговаривали. 

Рассказ деда Василия про переезд с Дона в Сибирь

Я пересказывать, как мог, то что прочитал, а дедушка рассказывал, как они жили в Донской области и как кочевали с Дона в Сибирь. На Дону они жили на стыке Донской области и Калмыкии. А так как они не были казаками, то надел земли им не полагался. Землю арендовали у казаков и калмыков. Жили на небольшом хуторе. У прадеда Пантелея была большая семья - три сына и шесть дочерей. К году отъезда, 1894, уже были женатые и замужние. И вот, когда правительство предложило за Иртышом землю - бери сколько сможешь освоить - да ещё помогало подъёмными, прадед решил, что хватит быть безземельными, нужно подаваться в Сибирь. Ехать нужно было в Омскую губернию, Черлакский уезд. 

Ранней весной 1894 года, распродав то, что нельзя было увезти с собой, погрузили на брички, запряженные быками, отправились за две с лишним тысячи километров. 

Сразу выехало несколько семей. Одной семье ехать было опасно. Молодые мужчины и парни призывного возраста ехали верхом на казацких лошадях с ружьями, шашками, пиками. Эта мера была не лишней. Не раз за дорогу приходилось отбиваться от любителей поживиться чужим добром. 

Через неделю переправились через Волгу, ещё через десять дней переправились через реку Урал и больше месяца шли по бездорожью, а зачастую и просто по степи, до Иртыша. 

После переправы - Черлаки, уездный центр, богом забытая дыра. Там сказали, что нужно ехать до деревни Барсучье, до которой от Черлак более ста километров. Там селиться и все свободные земли ваши. Определитесь, а потом землемер обмеряет и узаконит.

 Добравшись до места, верхом объехали округу и решили строиться недалеко от Барсучьего. Строились рядом все вновь прибывшие. Так родился хутор Жорниковский, сейчас Большой. 

Первую зиму прожили в хате построенной из дерна - пластника. Жили гуртом. Взрослых двадцать один человек, да ещё дети. Для животных построили камышовые сараи. В последующие годы строительство продолжалось. Делали саман, из него получались приличные дома, сараи, амбары. Постепенно все семьи расселились. Остались прадед с бабушкой и холостые дети. После смерти прабабушки прадед Пантелей жил у старшего сына, деда Василия. На лето уезжал на озеро Таратаново, где держал уток, гусей и небольшую пасеку. 

Прожил прадед больше восьмидесяти лет. 

Чабанские будни. Нападение волка. 

До конца августа 1942 года я работал чабаном. Времени для разговоров было достаточно. И однажды за разговором мы не заметили, как волк подошёл к отаре. Мы сидели на прошлогодней копне соломы. Овцы разбрелись, спокойно паслись. Вдруг вся отара быстро переместилась в одну сторону с сильным шумом. И мы увидели, что там, где только что была отара, осталась одна овца, которую за переднюю лопатку держал волк. Овца делала попытки вырваться, но ей это не удавалось. Мы вскочил с копны и побежали на выручку овце. Не добежав до этой неравной пары, дедушка бросил палку - булаву в волка. И попал бы по ногам, но волк подпрыгнул и отпустил овцу. Она быстро побежала к отаре. Волк мгновение постоял и вмиг догнал овцу. Он поймал её за шею, притормозил и когда она упала, несколько раз резко рванул и с куском мяса и шкуры побежал в степь. Мы констатировал смерть бедной овцы и отвезли её на лошади в деревню. 

Дед и кот

Был с дедом и комичный случай. Дома у них был очень пакостный кот. За ним все время гонялись свои же собаки. И вот дед посадил кота в мешок, свистнул Серка и Бурого и верхом поехал в степь. Там он вытряхнул кота из мешка и трусцой поехал домой. Собаки, как тут и были, за котом. Кот правильно оценив обстановку, по кратчайшему пути стал догонять всадника. Когда дед понял маневр кота было уже поздно удирать. Кот, очередным прыжком, запрыгнул на круп лошади и конечно вцепился в него когтями. Конь от этой "нежности" совершил неожиданный, для всадника, рывок, всадник остался без лошади, а лошадь умчалась с котом. В конце дня дома собрались все. Хромающий и охающий дед, довольный кот и раздосадованные псы. 

Про деда Василия

Дедушка Василий как большинство деревенских мужчин, умел делать все, что нужно в сельском обиходе. Ему поручили изготовить какое-то количество сбруи для лошадей. В помощь он пригласил меня. Мы готовили детали из дерева, вязали жгуты из ячменной соломы и обшивали их тонкой кожей, делали в кузнице сварные кольца из стали, кроили войлок и кожу, выделанную для сбруи деревенскими кожемяками. Делали инструмент для шорных работ и правили то, что было в запасе. Нарезали   из кожи десятки метров ремешков разной ширины для сшивания отдельных частей и деталей сбруи. И начали появляться уздечки, вожжи, нашейные шлеи и тяговые, хомуты с гужами и постромками. 

Мы работали в подсобке, которая на время превратилась в шорную мастерскую. Сидим, работаем. Бабушка Александра зовёт деда, чтобы помог что-то сделать. Дед не слышит. Показывает мне пальцем на ухо - дескать тугоухий. Через какое-то время бабушка тихо говорит - мойте руки, обед готов. Дед встаёт, снимает фартук, моет руки и за стол. 

Дед Василий в армии

Дедушка Василий ветеринарил. Не знаю учился, или самоучкой освоил эту науку. 

Но вот где-то в 1904 или 1905 году его призвали в армию. На вопрос, что умеешь и что знаешь, ответил - ветфельдшер. И его направили в Туркестан. 

В Индиях свирепствовала тяжёлая, неизлечимая конская болезнь. На границе был установлен строгий карантин на лошадей больных сапом. Ни одна лошадь с той стороны не должна была попасть к нам. И ни одна наша лошадь, попавшая на ту сторону, не должна вернуться обратно. На этой основе было развёрнуто конокрадство в очень крупных масштабах. Мы не могли требовать возврата своих, уже инфицированных лошадей, а угонщикам, а они и не скрывались, платить было нечем. Для выяснения, а на самом ли деле в Индиях есть сап, направили группу военных и специалистов - ветеринаров с лабораторией. В общем-то сап подтвердился. А группа путешествовала по Индиям. Как я думаю, это и Афганистан и Пакистан и Индия. По прибытии в какое-то селение довелось наблюдать интересный случай, который показал, что толковый и смелый человек может иметь над дикими, необученными животными неограниченную власть. 

Рассказ деда Василия про слона

Как-то утром нас разбудил странный, дикий, трубный рев. Оказалось, что большое стадо диких и обученные слонов окружило молодого дикого слона. Слон держал переднюю ногу на весу и трубно гудел, возбуждая все стадо. Люди не решались подойти и посмотреть, что случилось с ногой животного. Все попытки отогнать стадо закончились неудачей.

 В середине дня в посёлок вошёл парень. Это был человек из племени добывающего кусок хлеба бродяжничеством, ремонтом домашней утвари. Вроде наших цыган. Он, услышав рев слонов, направился к саду. Его предупредили об агрессивности слонов. Он сделал успокаивающий жест и подошёл вплотную к саду. Когда ближний к нему слон повернулся в его сторону, он вытянул обе руки ладонями к слону и приговаривая "кувьенто, кувьенто," не останавливаясь, подошёл к встретившему его слону, похлопал его по хоботу и между ногами других животных, как меж столбов, подошёл к слону, который держал на весу ногу. Постоянно приговаривая с разными интонациями "кувьенто", парень осмотрел ногу стола. Из ступни торчал конец обломанного куска бамбука. Видимо, слон наступил на бамбуковый пенёк и заноза в полметра застряла в его ступне. Из ступни торчал кусок, за который можно было взяться двумя руками, но ногу нужно было к чему-то прижать. Парень, постоянно повторяя "кувьенто", вышел из стада и попросил небольшой бочонок. Бочонок тут же нашёлся. Парень где нёс, где катил Бочонок и вместе с ним вошёл в Стадо, как метроном повторяя на всякие лады свое заклинание. Подкатив боченок к бедному животному он осторожно приподнял раненую ногу слона, уложил её на дно бочонка. Прижав своей ногой ногу слона и взявшись двумя руками за обломок бамбука, он резко рванул его на себя. Обломок вырвался из ноги. Слон взревел и затих. Сразу же успокоилась все стадо. Парень вышел из стада и попросил отвара, для остановки кровотечения. Ему принесли ёмкость с тёмной жидкостью. Он подошёл к слону, который стоял, как привязанный к бочонку и обильно полил жидкостью рану на ноге. А затем полил этой жидкостью руки, раненые острыми краями  бамбука. Какое-то время он постоял у раненого слона, затем приподнял его ногу, выкатил бочонок и громко прокричал - "таграй, таграй". Сразу же началось движение. Крайние животные начали поворачиваться к выходу из поселка. А парень, стоя на бочонке повторял - "таграй, таграй". Все Стадо вытянулось вереницей, направилось в лес. В средине вереницы два старых слона сопровождали хромающего. Когда все Стадо покинуло посёлок, солнце клонилось к закату.

 Уставшие жители, весь день ожидавшие слоновьего погрома, когда угроза исчезла, вспомнили об избавителе. А он ушёл своей дорогой, не потребовав вознаграждения. 

Наши предки видели мир, людей других вероисповеданий, других культур и на этой основе строили свои взаимоотношения с людьми и с нашими меньшими братьями. 

Когда не было специалистов, дедушка исполнял обязанности ветеринара. 

Военная служба деда Емельяна

Мой родной дедушка Емельян со своими родными, приехал в Сибирь. В армии дослужился до офицерского чина. В 1908 году уволился из армии, в 1909 году женился и начал крестьянствовать. Жил в деревне до начала мировой войны. Призвали в 1914 году, уже был отцом двух дочек. После развала фронта вернулся домой. Гражданская война застала за плугом. В наших краях боевых действий не происходило и все, кто не проявлял особой активности, занимался сельским хозяйством. 

Женитьба деда Емельяна

Бабушка Проська с родными, приехала из Донской области. Её семья поселилась недалеко от Черлака, в деревне Клин. В дороге с Дона умер отец бабушки. Овдовел по дороге мужчина, глава большой семьи, по фамилии Гиля. Гиля и мама бабушки соединили семьи, имущество, судьбы, в такой трудной обстановке. 

Клин от Иртыша находился в десяти километрах. Жорники ездили на Иртыш за рыбой. Вот там дедушка и выловил бабушку и привёз её в Барсучье. Это произошло в 1909 году, осенью. А 31 января 1911 года родилась наша мама Марфа. 

Переезд Бабюков в Сибирь

Как появились Бабюки в Сибири, я доподлинно не знаю. Из рассказов бабушки Елизаветы помню, что когда нашему отцу было пять лет, они ещё жили в Бессарабии. Адрес такой: Бессарабская губерния, Хотинский уезд, Единецкая волость, деревня Гримешты. 

Из Бессарабии уехали примерно в одно время дедушка Степан с семейством и их односельчане, дядя Федосий Бабюк, со своими старшими братьями и сестрой, и дядя Сильвестр Деркач, со своими родными. 

Это было в 1911-1912 годах. Всё поселились в Барсучьем. 

Только построились, начали объединяться хозяйством, дядя Сильвестр, уже женившийся на тёте Маше, старшей сестре отца, снялся и уехал в город Дубны, под Полтаву. 

Через короткое время все Бабюки тоже уехали на Украину. Дядя Сильвестр портняжил, отец поступил учеником сапожника, остальные занимались кто чем мог. 

Примерно через три года все вернулись в Барсучье. 

Нынче это большая деревня, Новокрасное, Чистоозерном района. 

Через несколько лет после возвращения, дедушка Степан заболел тифом и умер. Это было в 1920 году. 

Сначала жили в одном доме. В 1924 году тётя Вера вышла замуж за Бабюка Федосия Семёновича. Бабушка Елизавета и отец стали жить с дядей Федосием. И так до 1927 года. 

Летом 1927 года, отец наш женился на шестнадцатилетней Марфуше, Марфе Емельяновне, нашей маме. 

семьяэто мы Бабюк Владимир Степанович, Марфа Емельяновна, Лида и я

Бабушка Елизавета осталась жить у дочери Веры, а отец стал жить с дедушкой Емельяном.

Коллективизация

Животных содержали вместе, вместе работали, но все и животные и инвентарь, было поделено. 

У отца было три лошади, пара быков, корова и ещё какая-то мелочь. 

В 1929 году началась коллективизация. И шла очень туго. 

Дедушка Емельян с дядей Сильвестром организовали выселок из Барсучьего. Назвали его Красный Хутор, впоследствии колхоз "Передовик". А деревню нашу все звали Каракуль, видимо перешло название соседнего озера. На выселки переехали, в основном, породившиеся семьи: Бабюки, Жорники, Немеренки, Деркачи и другие. 

Два года строились. Это и жилье, сараи, амбары для личного и общественного пользования, колодцы, баня. Обобществили свои хозяйства. Сдали в колхоз, безвозмездно, лошадей, быков, вторую и последующих коров, половину овец, весь инвентарь - плуги, бороны, сеялки, лобогрейки, веялки и все для сеноуборки. 

Какая-то часть животных и птица, остались в хозяйствах. 

Только жизнь начала налаживаться, дядя Сильвестр снова уехал на Украину. Через год забрал свою семью. Остальные остались и стали ядром, корнем колхоза Передовик. 

Дедушка Емельян с нашим отцом, поменяли дом в Барсучьем, на дом с сараем, погребом на Каракуле. Когда уезжал дядя Сильвестр, то он отдал, или продал дом дяде Федосию. Когда на Каракуль приехала семья погорельцев, дедушка с отцом бесплатно отдали им саманный амбар, который перестроили и стали в нем жить. Это была семья Левченко Антона. Он погиб во время пожара. Его семья - жена, тётя Соня, мать и сын Виктор, стали нашими соседями. Так и жили там, пока Каракуль существовал. 

О семье Дергачей

С Дергачами, дядей Сильвестром, тётей Машей, их детьми Александрой, Петром, Лидией, Леонидом, я встретился в 1961 году в Сухуми и в Эшере. Через тридцать лет после их отъезда из Сибири. До войны отец регулярно переписывался с ними. Особенно активно вёл переписку Толя, старший из братьев. В каждом письме он присылал стихи и рисунки. Из рисунков запомнилось: на квадратике ватмана нарисован букет ярких цветов и подписано - оце вам тушью. На таком же квадратике с одной стороны нарисована утка и подписано - крыжня. На другой стороне цапля стоит на задней ноге и подписано - цапля, а ниже ещё - вам, карандашом. Из стихов помню только несколько строк. Из одного стихотворения - "Живите мирно хот в семье единой и в мирной спайке…" 

Из другого: "Летела птичка невеличка

Желтобрюхая синичка. 

Мне весточку принесла, 

Что едет милая сестра." 

Это Толя сообщал нам, что домой едет с Владивостока его старшая сестра Саша. Там она работала на строительстве города. Саша хорошо пела и играла на струнных инструментах. Много рисовала маслом. У нас были её рисунки с видами украинских хат с соломенными крышами. Речка. Деревня, улочки и тёмное хмурое небо. Это были первые произведения живописи, которые мне довелось увидеть. 

В 1940 году Толя был призван в армию. Служил он на границе в Эстонии, недалеко от Таллина. Часто писал. Присылал красивые открытки и свои рисунки с видами Таллина, хуторков, окрестностей. 

Уже когда началась война мы получили несколько писем от Толи. Он уже воевал. И видимо в последнем письме последние слова такие: - "Писать кончаю, снова тревога. Прощайте." И все. Толи не стало. 

Мы его очень любили. Где похоронен не знаем. 

Продолжаю работать в колхозе

А время шло. На чабанском поприще меня кем-то заменили, где я с июня до конца августа работал с Толей Немеренко. Дедушку Василия перевели на сеноуборку, где он был главным ремонтником и батьком среди, в основном, мелкого народа. 

В августе 1942 года на очередной комиссии отца признали годным к строевой службе, и в конце августа он уехал на фронт. 

Весь сентябрь я работал на току. Шёл обмолот пшеницы. Там приходилось делать все. Подавать пшеницу в барабан, перелопачивать зерно для просушки, убирать от молотилки мякину и солому, скирдовать солому. И так с темна и до темна. Первое время сил на ужин не хватало. К началу учебного года втянулся. 

Продолжаю учебу

С первого октября начался учебный год и мы с Лидой пошли в шестой класс. Снова в Новокрасное, снова квартира. Мы поселились у ранее незнакомой женщины. Жили на квартире и учились. 

Похоронка на отца

Как-то в конце марта, вечером, к нам на квартиру заехала женщина, которая возила почту. Она сказала, что нам нужно ехать домой вместе с нею. По дороге домой она сказала, что она везёт извещение о смерти нашего отца, который геройски погиб на фронте. Похоронен в неизвестной деревне Татьяновка, Славянского района, Сталинской области, ныне Донецкой. Мы с Лидой шестой класс не закончили. 

Осенью 1943 года Лида пошла учиться в шестой класс. В Новокрасном старшие классы закрыли, теперь нужно было ходить пятнадцать километров. Я остался дома. Работал дома и в колхозе. 

Землепашец

С пятнадцатого апреля начал работать землепашцем, в самом прямом смысле. При распределении работ и тягловой силы, попросил тех лошадей, на которых, до войны работал отец. До окончания посевной компании я ходил за плугом. Каждый день с темна и до темна не менее тридцати километров. Норма на плуг с конной тягой один гектар. 

Первую неделю втягивались и пахарь и лошади. В дальнейшем выработка постепенно увеличивалось до полутора гектаров. Это уже сорок пять километров. 

В колхозе не было лёгкой работы, а пахота самая тяжёлая. Я работал на трех лошадях. После зимы все животные худые, слабые физически. Обычно перед посевной кампанией лошадей подкармливали овсом, ячменем, быков силосом, отрубями. На сухом сене далеко не уедешь. 

На токах лежали, прели, кучи отвеянных зёрен разных сорняков. В обеденный перерыв лошадей не отпускал пастись, а вёл их на ближний ток, прелую часть кучи отбрасывал и подводил свою тройку к куче отвеянных зёрен. После такой подкормки лошади не уставали, а выработка росла. 

Более слабых лошадей запрягали по две пары. И то были случаи, когда лошади падали в упряжке, их приходилось поднимать и отводить с поля на пастбище.

 По окончании посевной кампании через день - два началась сеноуборка. Обкашивали гривы, пригорки, склоны курганов - те места, на которых трава высыхает в начале июня. 

Постепенно к сенокосной страде были привлечены все не занятые на постоянной работе. 

До начала июля я не слезал с сенокосилки. Или косилка усохла за два года, или я подрос настолько, что с лошадьми, сбруей, косилкой управлял я без посторонней помощи. 

Конюх

Затем я конюх. Мой напарник, немец с Поволжья Иван Дейбус. Он мне открыл мир. 

Постоянно извиняясь, что плохо говорит, Иван рассказывал о жизни в Поволжье, о Прибалтике, где он жил какое-то время, о том, как немцы оказались в Саратовской области и как им удалось заселить целый район. 

И конечно я научился у него, как нужно относиться к лошадьми, как за ними ухаживать, лечить. Днем мы работали по очереди, по одному. А ночью у табуна всегда были вдвоём. Один отдыхает, а второй поддерживает тление дымокура и  следит за табуном. И так все лето, то самое опоэтизированное "ночное". Бывала и поэзия. Но больше помнятся ночи холодные, ветренные, с продолжительными дождями, с плотными тучами комаров. А о плаще и не слыхивали. Вместо плаща полушубок овчинный. Дым идёт столбом. Лошади не пасутся, а расходятся в разные стороны. И всю ночь верхом кружишь по степи, собирая их, а они тут же расходятся. 

После такой ночи к утру еле сидишь в седле, а подопечные стоят, понуро опустив головы. Голодные, не отдохнули, а днем все равно нужно работать. 

Лобогрейка

К середине августа поспела рожь и мы с Иваном на лобогрейке. Нас заменили двое парней - калмыков, как и немцы, эвакуированные с родных мест. 

Лобогрейка, это машина, для работы на которой требуется изрядная сила, выносливость и сноровка. У меня силы недоставало, у Ивана не было сноровки. 

Два дня учились, мучились. Брали пол захвата, пока освоились. 

Косили одной лобогрейкой. Один косарь, другой коногон. Благо поле невелико, около двадцати гектаров. За неделю управились. 

Затем начали обкашивать поля пшеницы. Это подготовка полей к уборке комбайном. Затем началась массовая уборка дозревшей пшеницы и так до поздней осени.

Пшеница на Церковной гриве

 Особенно мне запомнилась уборка пшеницы на Церковной гриве. Там за лето 1942 года отец и его напарник Жирко Андрей из Новокрасного, разработали культиватором поле около тридцати гектаров, спаханное большим гусеничный трактором ещё до войны. Дерновой пласт, толщиной около тридцати сантиметров, был поставлен на дыбы. Колёсный трактор бросало, как скорлупу на волнах. Там отец укрепил и испытал свою раненую руку. С некоторым опозданием, на этом поле посеяли просо. Созревание проса затянулось до поздней осени. Убирали уже после всех работ по уборке. Неожиданно, урожай получился хороший. Убирали в основном в ручную. 

Весной сорок третьего без подготовки, вручную засеяли на этом поле пшеницу. После посева поле заборонили. Бороны прыгали, как лягушки. Пшеница уродилась очень хорошая. На высоком толстом стебле покачивался мощный, граненый колос. 

Обычно в лобогрейку запрягли три лошади. Для этого поля пришлось добавить по одной. Лобогрейку поднимали на максимальную высоту. Она превратилась в сооружение на ходулях, подпрыгивающее и вертящееся из стороны в сторону на неровностях поля. 

С новыми мозолями, с такой усталостью, что ложились спать без ужина, хлеб убрали. Урожай был для наших земель рекордный, тридцать пять центнеров с гектара. 

Председатель разбирается с питанием косарей

Был и казус. К началу уборки на этом, целинном поле приехал председатель сельсовета, Витько. Ему пожаловались на плохое питание, отсутствие мяса в рационе. Он предложил председателю колхоза сесть на лобогрейку, чтобы почувствовать, как и чем нужно кормить косарей. В обеденный перерыв председатель колхоза сказал, что при такой работе нужен вот такой кусок мяса, и показал правой рукой на левой пол руки. 

Посмеялись да все на этом и кончилось. 

Отвоз зерна на элеватор

Сколько намолотили, провеяли, погрузили на возы и увезли на промежуточный склад - глубинку. Это в счёт госпоставки. Ведь шла война! 

Затем зимой с глубинки возили хлеб на элеватор в районный центр. Это шестьдесят пять километров. 

Утром сборы поездка до глубинки, погрузка и вперёд. К утру следующего дня приезжали в райцентр. Там кормили, поили лошадей, сами грелись, кушали, переодевались полегче и ехали на разгрузку на элеватор. Во второй половине дня освобождались. 

В райцентре у нас был постоялый двор. После элеватора выпрягали лошадей, ставили под навес, задавали корм и устраивались на ночлег. На третий день к вечеру, приезжали домой. Через сутки снова в рейс. 

И так всю зиму с сорок третьего на сорок четвёртый. "Мужикам" было тринадцать, четырнадцать лет, а все остальное - километры, тонны, сибирские морозы, как и до войны. 

Снова конюх

Затем снова конюшня. 

К весне сорок четвёртого у нас подросли полтора десятка молодых лошадок, которых нужно было обучить к началу весеннее-летних полевых работ. Вот здесь мы взрослели одновременно и подростки и стригуны. 

Объездка молодых лошадей

Поймать дикаря, к которому никто даже рукой не прикасался, не простое дело. А когда на шею одета петля, он такие кульбиты выделывает, что боишься за его жизнь. Затем нужно одеть узду, седло, вывести из загона и сесть в седло. А там держись! Эта лошадка, совсем не управляемая, может совершить все, что угодно. Даже врезаться в стену лбом. Но через тридцать - сорок минут диких скачков, рывков, бешеных пробежек, она становится почти управляемой. Уже не пытается поймать тебя зубами за ногу. После отдыха она почти спокойно позволяет сесть в седло. В этих делах - забавах, принимает участие все мужское население. Дети сидят на скирдах сена, на крышах сараев, на бричках, чтобы не затоптали. Однажды, после нескольких попыток заарканить четырехлетнего жеребца, решили удержать его за хвост. Забыли пословицу - не удержался за гриву, за хвост не удержишься. 

Несколько подростков дружно поймали жеребца за хвост. Он тут же среагировал - лягнул задними ногами. Несколько человек хвост выпустили из рук. Следующим выбросом ног жеребец освободился от ловцов. Одному выбил руку в локте, а другому проломил переносицу и выбил один глаз. Больше жеребцов за хвост не ловили. 

Объездка бычков

Не менее, а может быть более опасное дело - объезжать молодых, тоже диких, бычков. Двух бычков запрягают в ярмо. Что при этом они выделывают, описать очень сложно. К ярму прицепляли сани, независимо от состояния грунта - снег, грязь, сухо и в сани садились столько парней, сколько влезло в них. И бычкам давали волю. Почти всегда они вырывались в степь и там носились до третьей пены. Потом останавливались, отдыхали и медленно шли на  скотный двор. 

После трех, четырёх таких тренировок бычки были готовы к тяжёлой бычьей работе до конца их, не очень долгой жизни. 

Эти занятия даже не считались работой. Это были молодецкие игры. Только игроки в годы войны были маловаты ростом и лёгкие весом. А стригуны и бычки оставались прежними, как до войны. 

Прицепщик на тракторе

При распределении работ весной мне досталась роль прицепщика. Работа эта не очень тяжёлая - содержать в исправности и чистоте прицепное оборудование, чистить, подкрашивать, смазывать трущиеся детали, менять лемехи на плугах и сломанные и потерянные зубья на боронах, и при ремонтных работах помогать трактористу.

Моим трактористов была симпатичная, очень весёлая девушка Маша Чуйко. Мы с ней очень дружили и дружно работали. В первые же дни я освоил управление трактором и часто подменял Машу за рулём, давая ей возможность отдохнуть. 

Работа эта мне очень нравилась и два месяца, до окончания посевной кампании, пролетели незаметно. В работе прицепщика есть одна отрицательная сторона, он всегда грязен до такой степени, что даже грязь от него может испачкаться. 

И опять я конюх

Но видно всему хорошему, и плохому приходит конец. Я снова у табуна лошадей. Нет неистребимого запаха керосина и солидола. Нет пыли, которую не может пробить трактор, а так и идёт в чёрном облаке весь день. Особенно плохо это переносится ночью. И так темно, а тут ещё непроницаемая пыль. За две, три субботы отпарился в бане, одел чистую одежду и как-то все вдруг заметили, что я уже взрослый парень. Даже лошади. 

Когда я пришёл к ним после двухмесячного отсутствия, почти каждая подошла ко мне, либо понюхала, либо ткнулась в меня мордой. Я лишний раз убедился, что среди известных мне животных, лошади самые умные. У них очень хорошая память. 

Всё лето у табуна. Целых три месяца. Забот хватает. Постоянно беспокоят волки. Надёжных средств защиты от них нет. У них многовековой опыт охоты, а у нас старенький дробовик и даже хорошего рысака нет. Лечили больных, травмированных, подпаренные спины, сбитые холки.

 У нас лошадей не куют. Поэтому постоянные проблемы с копытами. Растут копыта быстро, их нужно обрубать. Бывают трещины, занозы. Приходилось и акушерить. 

Молодняк, особая забота. Им нужно движение, а рабочим лошадям нужно отдохнуть, вволю попастись на густой, сочной траве. 

После ночи молодняк отделяли от основной части. Рабочих лошадей один из нас гнал к месту, где их разбирали на работы, а второй молодняку устраивал хорошую пробежку километров на пятнадцать - двадцать. Они это исполняли с удовольствием, играючи. 

И снова уборочная. 

В этом году я уже косарь на лобогрейке. С середины августа и до снега убирали, молотилки, сдавали государству.

 И занялись тем, без чего не может жить деревня. Всю осень, до большого снега занимались заготовкой топлива. Сенокосилками, по льду косили камыш и возили сначала к общественным и колхозным зданиям, а потом к колхозникам. Зимой работал на конюшне, возил сено и солому с полей на скотный двор. И так до весны. А весной снова на трактор прицепщиком. 

Вот пришла Победа! 

Стали возвращаться с фронта мужчины. Во многих домах была радость. Но много наших осталось на полях войны. Несколько человек осталось жить там, где их застал конец войны. А нам, "мужикам" легче не стало. Вернувшийся не спешили браться за чепиги, за вилы. Они устраивались завами, замами, кладовщиками и прочими…, лишь бы не работать. А мы двенадцати - пятнадцатилетние, продолжали тащить на себе всю тяжесть колхозной работы. Закончили сенокос, заготовили кормов на зиму. А тут подоспела уборочная страда. И с этим управились. Убрали, обмолотили, сдали государству. Впервые нам пришла помощь в виде студебеккеров. Это грузовики повышенной проходимости. С их помощью мы за месяц рассчитались с государством.

В Новосибирск на учебу

 Мне пришлось работать грузчиком при вывозке зерна на элеватор. Водитель посочувствовал мне, сказал, что нужно ехать в город, учиться, становиться специалистом какого-нибудь дела. 

Дома об этом уже разговор был. А тут в газете "Советская Сибирь" было напечатано объявление, где говорилось, что РУ-2, железнодорожное, производит набор учащихся на разные специальности, потребные для обслуживания железных дорог. 

Первого сентября 1945 года мы с мамой написали письмо по адресу, указанному в объявлении. К середине октября получили ответ. В нем говорилось, что принимаются все, старше четырнадцать лет, до двадцати, иметь при себе справку с места жительства и метрики, или паспорт. Мы собирались ехать втроём. Вера Немеренко, я и Юра Джежора. Вера, моя тётка - мамина двоюродная сестра, а Юра друг, одногодок. И родились мы с ним в один день. В последний момент Юру удержал мама. У них тоже погиб отец, причём в последний день войны. Вера потерялась по дороге. Отстала от поезда в Куйбышева, Новосибирской области. А я с попутной группой попал в ФЗО N°25, в которое поступил и через шесть месяцев закончил. 

В Новосибирск я приехал 26 октября 1945 года. Несколько дней прошло в оформлении. Поселили нас в казарму. 82 человека в секции. Определили нас в сантехники. 

Домой на побывку

4 ноября мы все разъехались по домам. Без денег, без билета, без пищи я за трое суток преодолел шестьсот километров поездом и пешком и днём 7 ноября пришёл домой. Отгуляли праздник и больше недели я косил камыш на озёрах и возил домой на паре быков. Этим мы занимались вдвоём с Васей Немеренко, братом Веры и моим дядей и одногодком. За эти дни договорились, что в Новосибирск поедем вместе. К этому времени вернулся с войны отец Васи, дядя Михаил. 

Продолжаю учиться

Двадцатого ноября мы с Васей приехали в Новосибирск. Васю определили в группу столяров, в которой он и проучился до конца. А я перешёл в группу электриков. 

Шурая в Новосибирске, июль 1947 год

Некоторое время работал в мастерской, которая располагалась на территории завода имени Чкалова - ЗИЧ. 

Пришлось работать на одном вёрстке с немцем - военнопленным. У себя на родине он был рабочим, электромонтером. Потом война, плен. На военном заводе он ходил свободно, без конвоя. 

Мне запомнилась фраза, сказанная этим человеком. Как-то утром мастер выдал задание и предупредил, что нужно сделать побыстрее и хорошо. На что немец ответил ему: "бистро, или карашо".

 Может быть я не всегда следовал этой формуле, но помнил всегда. 

Учимся у наставника

Через некоторое время меня и ещё двух парней - Мишу Ткачева из Чистоозерного и Володю Бурчика из Мироновки, закрепили за электриков, Леонидом Гололобовым. С ним мы проработали до окончания ФЗО. 

Чем мы только не занимались. 

-Монтировали электропроводку в новых бараках. Ставили столбы и тянули провода. Причём ямы копали сами. 

-Работали на новой швейной фабрике. Выполняли ввод в здание кабелем и разводку к швейным санкам в трубах под полом. 

-Немного поработали на кожевенной фабрике. Там в силу того, что цеха сырые, вся проводка выполнена на чердаке, а оттуда спуски в трубах.

- Недели две проработали на кондитерской фабрике. Там переоборудовали цех. Устанавливали новое оборудование конвейера, вывезенного из Германии, для производства нескольких сортов конфет. 

Нам очень не хотелось оттуда уходить. Нам на фабрике дали трехразовую "подкормку", как в шутку называлось  то, что трижды в день давали. Это и сладкие сливки, какао, мягкие ароматные булочки, сырки и пряники, облитые сахаром и конечно конфеты. Да ещё в красивой обертке.

- Но все хорошее быстро кончается. И вот мы снова на ЗИЧе. Там остановили на ремонт большую, как дом, плавильную печь. Нужно было запитать электрической энергией все аппараты и агрегаты, обслуживающие печь. Мы проложили километры кабелей, проводов, труб. Копали траншеи, добили стены, лазили под крышей по металлоконструкциям. А высота цеха сорок метров. Вот здесь мы пожалуй и стали электромонтерами. 

-Затем Сибирский филиал Академии наук. После пожара нужно было восстановить поврежденную часть электропроводки, что можно, отремонтировать, что не подлежит ремонту, заменить новым. 

Ремонт люстры

Эти пол года все было впервые. И вот там в филиале, впервые, я увидел люстру, которая висела на высоте пятнадцати метров от пола. В нее было ввернуто около двухсот ламп. Патроны крепились в клювах и лапах, отлитых из бронзы драконов. Для рассеивания света, между нижним и верхним кольцами, были натянуты нити, выполненные из горного хрусталя. А так-как люстра нагрелась во время пожара, то нужно было заменить всю проводку в ней и на ней, очистить от окалины всю бронзу, в том числе и перья драконов. Чистили соляной кислотой, затем нейтрализовали кислоту содовым раствором и обмывали водой. После сушки все детали люстры покрывали спиртовым раствором пчелиного воска. 

На все время работы люстра была установлена на полу конференц зала филиала. Когда закончилась вся работа на ней, вернули все лампы, подали по группам питание, для проверки. 

Когда в зале собрались все сотрудники филиала, а к этому времени были закончены все работы в здании, перед собравшимися выступил директор, академик Капустин. И когда он попросил включить люстру, мы, каждый на несколько групп подали напряжение. Море огня залило весь зал. Ведь люстра была высотой шесть метров, нижнее кольцо имело пять метров в диаметре, а верхнее около трех. Хрустальные нити весили двести пятьдесят килограмм, а люстра в сборе две тонны. 

На следующий день механики лебедкой подняли люстру к потолку и после подключения к ней кабелей и опробования, наша миссия закончилась. 

Окончание учёбы в ФЗО

На этом закончилась и учёба в ФЗО. К слову, нам не было прочитано ни одного часа теории. Вот что нам рассказал Лёня Гололобов, то мы и знали. 

Двадцатого апреля 1946 года нам сообщили, что всем, кто не имел серьёзных замечаний, присвоен третий рабочий разряд и составляются списки по распределению. 

Последний раз домой на побывку

Я не стал ждать распределения и двадцать третьего апреля был дома. 

За эти полгода голодные, холодные, порой трудные и сложные, наш Каракуль стал очень маленьким, просто жалким. 

Дома я пробыл полтора месяца. Занимался только домашними делами. Ремонтировал дом, сарай, огородик. Копал, садил, много ел, отмылся. Всю мою амуницию перестирали, починили, кое-что пошили, купили чемодан. 

Но ведь все хорошее быстро кончается, кончилось и моя самоволка. Нужно было ехать, пока не начали искать. 

Первое распределение

Пятрнадцатого июня 1946 года я приехал в уже хорошо знакомый мне Новосибирск. В середине дня появился в ставшем родным ФЗО N°25 и первым человеком, которого я встретил в своей казарме был наш мастер, наставник, кормилец Касьянов. Первые слова его были: "Вот и хорошо, что сам приехал". 

На следующий день я и двое моих друзей, Миша и Володя, были на химическом заводе N°2, который занимал квартал в городской черте на улице Демьяна Бедного 72.

Начало рабочей жизни

Детство кончилось. Началась взрослая жизнь рабочего человека. Нужно было самостоятельно справляться с заданиями. Нужно было обслуживать себя полностью. Нужно было себя кормить тем, что заработал. Заработки у нас на заводе были низкими. Выручала карточка первой категории. Хлеба килограмм, сахар и масло по девятьсот граммов, мяса два с половиной килограмма, крупа или лапша, три двести. Денег едва хватало для отоваривания карточек. Помогал нам начальник АХЧ Стакановский Николай Алексеевич. Он давал нам талоны, на какие-нибудь швейные изделия. Мы их выкупали в магазине и продавали на базаре. И некоторое время жили на барыш. 

Работа в электроцехе

Электроцех на заводе состоял из семи человек. В электроцех я попал один. Ребята с первого дня стали переучиваться на сварщиков. Начальником цеха и энергетиком завода был очень симпатичный и добрый человек Красько Иван Григорьевич. Записывал в журнал задание, добавлял:" Зробы к такому-то часу, или числу. Не успел, объясни в журнале". 

Первой моей работой, была ревизия электродвигателя фирмы Сименс-Шуккерт, два с половиной киловатта. Мне едва хватило двух дней. 

Впоследствии я их ревизировал за полчаса. 

Изготовление щитов из мраморный плит, изготовление электроплит от десяти, до тридцати киловатт, монтаж пускателей, монтаж центрифуг. С каждым днем все сложнее и труднее. Но колхоз и ФЗО меня подковали и я справлялся. 

Через три месяца Иван Григорьевич провел со мной первую серьёзную беседу. Сказал, что он доволен тем, как я отношусь к работе, как выполняю порученную работу. Поспрашивал теорию. К тому времени я уже прочитал учебник "Общая электротехника". 

Он предложил мне перейти на сменную работу. Это значит, что вечером и ночью я единственный электрик на заводе. 

Завод N°2, работа и быт

Производство было непрерывный. В основном все шло нормально. Но бывали моменты, когда приходилось кого-нибудь звать на помощь. Чаще всего это был дежурный слесарь Николай Коновалов. Молодой парень, но уже проработавший на заводе несколько лет. Весельчак, певун. Любил песни Утесова. Особенно "Раскинулось море широко". Иногда мы вдвоём, загибая какую-нибудь трубу, или меняя двигатель, распевали дуэтом на весь двор или цех. 

Завод N°2 производил отравляющие вещества и металл литий. В войну его сделали из Научно-исследовательские лаборатории, которая принадлежала НПИ. Коллектив был маленький, около четырёхсот человек. В смене было меньше сотни человек. И мы быстро перезнакомились со всеми. 

К фэзэушникам отношение было особое. Ведь на завод впервые попали бездомные ребята. 

Все работавшие на заводе имели свои дома или квартиры. А нас поселили прямо в заводоуправлении, в свободной комнате. На двери была стеклянная табличка с надписью - комната инженеров. Позже я жил у старушки Богдановой Натальи Николаевны, на улице Пулеметной, 9. У неё детей не было. Молодая пара взялась докормить её за дом. У них был ребёнок лет пяти. Они поехали в отпуск и погибли. Не знаю, что случилось. Ребёнок остался на руках у бабушки. Вот ей и пришлось идти работать уборщицей на завод в 75 лет. И мы втроём поселились у неё, а завод платил ей за жилье и за уборку. 

В свободное время много читал. На заводе была хорошая библиотека. Немного занимался в кавалерийском клубе при ипподроме, ездил с ребятами в аэроклуб в Толмачево.

 Но это уже был 1948 год. В общем два года работы на химзаводе ярких впечатлений не оставили. Низкая зарплата, неустроенный быт, плохое питание, одет кое-как.

 И при первой возможности уехать из Новосибирска, я за эту возможность уцепился. 

Интересный момент

Конечно, были и интересные моменты и события. Но я хочу рассказать только об одном замечательном явлении. Директором завода, в момент моего прихода на завод, был Фанштейн Михаил Яковлевич. Два его заместителя по снабжения и сбыту - евреи. Начальник отдела кадров Мальц Эмма Михайловна, начальник корпуса, в котором находились основные цеха - еврей, заведующий склада - Арон Моисеевич, начальники смен Куперман и Слуцкий, кузнец Абрам, брат Арона, кочегар Федя Краузе. 

И вот нашего директора куда-то перевели. К нам приехал из Казани Павлюченко, на должность директора. Через три месяца на заводе остались Эмма Михайловна и братья Арон и Абрам. Остальные уехали по приглашению Фанштейна. Пример достойный подражания. 

Возможность изменить жизнь

Как-то в апреле 1948 года, к нам на рабочее место пришёл директор. Он сказал, что с завода нужно направить в Обком Партии одного электромонтера. И спросил, кто согласен быть добровольцем.

 Набор производился для строительства нового города и завода с новейшей технологией, на замену таким заводам, как наш химзавод.

 Я попросил направить меня. Через несколько дней я был в Обкоме. Заполнил анкету, ответил на вопросы специалистов - электриков и ушёл в отпуск. 

Весь май и десять дней июня был дома. Дел дома накопилось и все сорок дней я занимался этими делами. 

Получил путёвку в жизнь

По приезде на завод получил вызов в Обком. Там получил путёвку, подъёмные - три месячные зарплаты и билет до Свердловска.

 Через двое суток в Свердловском Обкоме назвали пункт назначения - станция Верх - Нейвинск. 

Новые друзья и знакомые

Из Новосибирска нас приехало сразу полный вагон. За дорогу перезнакомились и со многими все время поддерживали отношения. 

Эти отношения, чувство землячества, помогали жить. Особенно в первый период. Наиболее близко я сошёлся с Пилигримовыми Андреем Ивановичем и тётей Машей, Рюховым Григорием Максимовичем, Уваровым Петром Семёновичем, Плотниковым Николаем Сергеевичем, Спириным Николаем Владимировичем, Миньковым Иваном Макаровичем. 

Семейка

Был целый ряд друзей, приятелей, просто хорошо знакомых земляков и пришельцев из других земель. С Плотниковым и Уваровым мы организовали семейку. Основной принцип - равноправие и равная степень участия и ответственности. При заработной плате примерно полторы тысячи рублей, мы по пятьсот рублей вкладывали в общую кассу на питание. Я был казначеем. Через месяц вклад повторялся. На оставшиеся деньги, от предыдущего месяца, а деньги оставались за каждый отчётный период, по очереди покупали какую-нибудь вещь - рубашку, носки, белье, обувь и другое, по выбору очередника и в зависимости от размера остатка. 

Жизнь в казарме

Жили мы в казарме на Дзержинского, шесть. Вся казарма знала о нашей семейке и завидовала  нам. Несколько групп пытались организоваться, но через короткое время все кончалось скандалом. Наш союз просуществовал два года без намёка на неудовольствие хотя-бы одного из нас. Правда мне, как казначею приходилось регулировать величину ежемесячного остатка. 

В жизни казармы мы участвовали активно и дружелюбно. И выживали в меру сил, давали деньги взаймы и твёрдо требовали возврата в срок, очень активно участвовали в исполнении русских народных, особенно сибирских песен. Выделялись среди нас знанием песен и умелым исполнением их Григорий Максимович и Николай Сергеевич. 

Постепенно мы освоили Уральские песни, которые напевностью и смысловой значимость не уступали сибирскими. 

Жизнь в казарме была трудной, сложной, разной. Ведь в одной комнате жило около восьмидесяти человек. Это и парни и девчата и семейные и их дети. Бывали загулы и драки. 

А бывало и так. Садимся мы на койки человек десять. Все абсолютно трезвые и кто-нибудь заводит про Стеньку Разина или про тройку, которая мчится по Волге реке, или про Ланцова, который задумал из тюрьмы бежать, или про бродягу, который к Байкалу подходит, про черемуху, которая под окном колышется. 

В такие минуты, да и часы, казарма замирала. Картежники забывали о картах, собутыльники, о стаканах, семейные кончали ссоры. В общем как у Крылова - внимало все тогда любимцу и певцу Авроры. 

Это обычно происходило вечером. Видимо вечернее время особенно располагает к мечтательности, воспоминаниям. 

Такие моменты довольно часто бывали, но чаще бывали различные проблемы - пьянки, драки, ссоры семейных, мелкие кражи. Все это приводило к отрицательному возбуждению многих жильцов казармы. 

Или двое пьяных в четыре часа ночи вваливались в казарму с песней "Кукарача". На замечание они запевают ещё громче - и в четыре часа ночи "Кукарачу" напевали. 

Переезд на частную квартиру

Но вот, видимо я насытился казармой и пошёл на частную квартиру в посёлок. Со мной переехал Николай Плотников. Жили там до женитьбы Николая.

 Петя и ребята из казармы нас не забывали. Без бутылки не приходили. 

У нас была русская печь. Мы с Николаем наловчились печь блины и оладьи без переворота, жарить свинину и тушить. Варили сибирский борщ. 

Приезд родных

Весной 1951 года я ушёл в общежитие на Дзержинского, 9 и занял там комнату. В конце лета мама привезла для поступления в техникум Аркадия. Но мы немного опоздали и Аркадий пошёл в восьмой класс.

Марфа Емельяновнамама

В конце ноября ко мне приехали мама, бабушка Проська, Лида и Толя. 

Ефросинья Сидоровнабабушка Ефросинья Сидоровна Жорник (Прося)

Бабюк Анатолий Алексеевич умер девятого марта 3005 года. 

Нам всем очень жаль, что ушёл так рано - в пятьдесят шесть лет очень приятный в общении, умелый на все руки, нужный всем человек. 

Пусть земля ему будет пухом. 

В декабре 1951 года я получил комнату двадцать один метр на улице Герцена в трехкомнатной квартире. Там жили два года. 

На заводе я работал электромонтером в цехе, где занимались повышением частоты электрического тока. 

Каждый год посещал курсы технического минимума. Из Новосибирска приехал с четвёртым разрядом, а в пятьдесят первом получил шестой. Пять человек жили на одну зарплату, примерно две с половиной тысячи рублей. 

Справка. В тексте "Я" это Бабюк Александр Владимирович. Родился 25 апреля 1930 года. В 1941 году мне 11 лет, в 42 мне 12 лет, в 43 году мне 13 лет, в 44 мне 14 лет, в 45 мне 15 лет. 

Новоуральск, 12.02.05.

.

.

Бабюк Владимир АлександровичБабюк Владимир Александрович

Нет комментариев

Оставить комментарий

Отправить комментарий Отменить

Сообщение