История семьи

История семьи. Часть 1

ВОСПОМИНАНИЯ МОЕГО ОТЦА БАБЮКА АЛЕКСАНДРА ВЛАДИМИРОВИЧА И ЕГО БРАТА АРКАДИЯ ВЛАДИМИРОВИЧА ПРО ДЕТСТВО, ПРО СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ, ДЕДУШЕК И БАБУШЕК И ДРУГИХ РОДНЫХ И ДОРОГИХ СЕРДЦУ ЛЮДЯХ

Предисловие

Сегодня одиннадцатое апреля две тысячи двадцатого года. На планете Земля бушует страшная эпидемия. Корона вирус пытается стереть человечество с лица планеты. Люди изо всех сил сопротивляется. Все лучшие умы брошены на поиск антидота против страшной заразы.

Через одиннадцать дней день моего рождения. Мне исполнится шестьдесят пять лет. Сижу дома, на само изоляции. Иногда, при необходимости, выхожу в магазин и аптеку.

Моя жена Наталья работает три дня в неделю по шесть часов. Я вожу её на машине на работу и с работы.

Внучка Эвелина, студентка экономического университета, тоже с нами. Все учебные заведения, в связи с коронавирусом переведены на дистанционное обучение.

Вот в такой обстановке я решил начать рассказ о своей жизни.

Даже не совсем так. Дело в том, что мой отец написал повесть о своём детстве, о своих родителях, дедах и прадедах и о других близких людях. О том, что он помнит, о том, что ему рассказывали старшие. Как жили и какими были людьми наши предки.

Все это было напечатано в нескольких экземплярах и разослано по родственникам. Возможно у кого-то эти записи и сохранились, а может и нет.

И вот я решил опубликовать записи моего отца на страницах моего дневника, со своими вставками и пояснениями, а также попытаюсь вставить в текст сохранившиеся фотографии моих родных, чтобы можно было хотя-бы по фотографиям представить какие они были, эти люди, которые подарили мне и моим потомкам жизнь и благодаря которым я стал таким, какой я есть.

Но об этом судить уже не мне.

Итак, как говаривал Александр Сергеевич Пушкин:

"Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой…"

.

Когда я учился в шестом классе, нам на уроке дали задание написать сочинение про любимого героя. Кто-то писал о Николае Кузнецове, про которого мы знали довольно много, так как его имя было присвоено пионерской организации нашей школы, кто-то про Юрия Гагарина, первого космонавта, которым восхищалось все прогрессивное человечество.

Я написал про человека, который был для меня образцом во всем, на которого я мечтал быть похожим, который был для меня примером и идеалом по жизни.

Этот человек, этот герой - мой отец Бабюк Александр Владимирович.

Далее я начинаю публикацию его повести про жизнь нашей семьи.

Я надеюсь, что прочитав его повесть вы поймёте какой это был Человек!

Лиха беда начало

(Повествование ведется от имени моего отца Бабюка Александра Владимировича)

Сколько раз в мыслях я перебрал свою жизнь, прошлые годы. Вспоминал тех, кто дал мне жизнь. В длительных поездках на машине рассказывал своей семье о своих родителях, дедушка, бабушках и других родственника. Но это были отрывочные, не связанные между собой, воспоминания.

А ведь жизнь шла когда бурно, рывками и скачка и, а когда и размеренно, спокойно, мирно.

Вот и вздумалось мне рассказать своим детям, внукам, правнукам о наших родных то, что доступно моей памяти и так, как смогу. Ведь не святые горшки обжигают. И надеюсь, что мои потомки выйдут из разряда "Иванов, не помнящих родства".

Наша семья жила в деревне Каракуль, расположенной в южной оконечности Новосибирской области, Чистоозерного района, в одном километре от границы с Казахстаном. Деревня маленькая, до сорока дворов. И жили в ней почти все породнившиеся семьи.

В нашей семье - дедушка Емельян и бабушка Ефросинья, мамины родители, бабушка Елизавета, папина мама, папа Бабюк Владимир Степанович, мама Марфа Емельяновна и нас трое детей - сестра Лидия, я, Александр и брат Аркадий. У нас был ещё один брат Леонид, но он умер ещё совсем маленьким.

Это было летом 1934 года. Мне было четыре года. Я сижу на печке. Рядом стоит кровать, на которой лежит мой братик Лёня. Возле кровати много людей и врач Трусов. Я видимо плакал и врач дал мне стетоскоп с резиновыми трубками. Говорит бери, будешь кота запрягать. Я не беру и плачу ещё горше. Видимо это и был день, когда умер Лёня.

Дедушку, Емельян Пантелеевича Жорника я помню очень хорошо. И в памяти воспоминания, когда я думаю, мне было три года. Я иду следом за дедушкой по улице нашей деревни. Дедушка несёт на плече топор,который лезвием смотрит на меня. Но видимо в дедушкины руки я верю, потому что иду, почти на тупая ему на пятки. Дедушка говорит: и чего ты за мной ходишь, как хвостик. А я ему отвечаю: куда дед, туда и хвост, куда собака, туда и хвост. Мы приходим на большой двор около фермы. Там по всему двору лежат длинные берёзы без сучьев. Рядом лужа - целое озеро, в котором прямо в воде по берегу растут деревья, а между ними плавают утки.

Помню, как мы с дедушкой ходим по полю среди больших резных листьев, над которыми возвышается круглые, блестящие бока арбузов. Нам нужно выбрать самый большой арбуз с самым тоненький хвостиком.

У нас была большая, по меркам нашей деревни, изба. И родственников пол деревни. Поэтому различные торжества устраивали у нас. Дедушка и пел хорошо и играл на гармошке. У него была голос стая гармошке - тальянка. Дедушка сидит на низенькой скамеечке почти у самого порога, в средней комнате и играет что-то склонив голову к самой гармошке. Я стою рядом и слежу за тем, как растягиваются и сжимается меха и как бегают по клавишам дедушкины пальцы.

Дедушка был очень добрым, ласковым, веселым, много шутил. Мы держали кроликов. И в доме всегда валялись их орешки. Я знал, что это кроличьи какашки. Но дедушка показывал какие они вкусные и заставил меня раскусить такой орешек. Потом заливисто смеялся, довольный тем, что обманул трёхлетнего внука.

Бабушка Ефросинья, бабушка Проська или бабушка Жорника, была всегда занята. Большой деревенский дом, хозяйство, требуют неустанных забот. Работы никогда не кончатся. Любой сезон года приносит новые заботы. Про неё говорили, что у неё все горит в руках. А я, наблюдая за её работой не видел ни дыма ни огня. Всё бабушка делала не спеша, почти всегда напевая или приговаривая что-то. В деревенской, почти натуральном хозяйстве, нужно было уметь делать все. И бабушка умела и знала все. Бабушкин хлеб был самым вкусным. Каждый день нужно было накормить семью, птицу, свиней, телят. Напоить, накормить, подоить коров. Весной помочь квочкам, уткам, гусыням вывести молодое здоровое потомство и сохранить его, чтобы осенью было что считать. Весной и осенью нужно было стричь овец, обрабатывать волокно конопли, прясть, вязать, ткать, шить. И где только находилось время на все это. А ведь нужно было и отдохнуть и погулять и сходить в гости и принять у себя. Посадка, прополка, уборка урожая, заготовки на зиму, да ещё колхозная работа. Когда только отдыхала.

У бабушки и дедушки были три дочери. Старшая наша мама Марфа, средняя Мария, она умерла в молодости, младшая Матрена - тётя Мотя. Она прожила долго. Родила и вырастила троих детей - Леонида, Антонину и Зою. Много лет они прожили в Новосибирске.

До 1935 года мы жили вместе, в одном доме с дедушкой Емельяном. И все хозяйство было общим. Но вот в 1935 году дедушка был выслан в Казахстан. Причина высылки не сообщалась и не известна сейчас.

Дедушка договорился насчёт дома и о работе в ауле Женабет, в восемнадцати километрах от нашей деревни. Для переезда поводу не дали. За несколько вечеров научили корову ходить в упряжке. Погрузили, то что было необходимо, на домашнюю тележку. Меня посадили сверху на узлы, запрягли корову и все в слезах, и отъезжающие и провожающие - вся деревня, пошли за деревню. Там остановились, ещё раз простились и мы втроём поехали в ссылку. Дедушка тянул корову за налыгач, бабушка гнала следом овец и телёнка, а я сидел на телеге поверх домашнего скарба. Приехали в аул к вечеру. Встречали нас также, как и провожали из дому. Постепенно сбежались все жители Женабета.

Дедушка стал работать в колхозе учетчиком. Но приходилось ремонтировать трактор Маккормик, мазутный двигатель Болиндер, подкладывать баранчиков, бычков, кабанчиков. В общем работал счетоводом, слесарем, ветеринаром. С темна и до темна дедушки не было дома. Мы с бабушкой занимались домашними делами. Первое время свой скот в табун не отправляли. И мы с утра вы гоняли все пасущееся за аул и пасли до обеда. Потом гнали скот домой, а после обеда снова в степь. Все эти дни, с неделю, мы собирали ягоды - клубнику. Домой приносили по полному ведру. Ягод там было много, а казахи их не собирали и не кушали. Поэтому клубника и дождалась нас нетронутой. Через неделю мы скот свой отправили в табун и начали заниматься домашними делами. В доме не было печки. Начали с кирпича. Во дворе выкопали яму. Верхний слой чёрной земли раз бросали по двору, а дальше рыхлили, заливали подогретой водой и месили ногами. Полученной массой набивал и формы, притаптывали ногами и получались кирпичи.

Заготавливали топливо на зиму. От соседей на тележке возили навоз и делали кизяки - большие кирпичи из навоза.

Из самодельного необожженного кирпича бабушка сложила две печки - русскую и пристроила к ней голландскую с плитой.

Я все время бабушке помогал. И месил ногами глину, топтал эту глину в формах для кирпичей. Помогал класть печки. Топтал навоз в кизячных формах. В конце дня, перед тем как вымыться, я отмокал в корыте.

Мне нравилось делать сырчики. Только перед этим нужно было хорошо мыть руки. Сырчики - это казахская заготовка из творога. Творог берут горсть, сжимают его и спрессованный комочек кладут на противень или на досточку и высушивают на солнце. Получаются сырчики. Это очень вкусные кусочки сухого творога, которые хранятся до новой травы. А потом снова заготовка. Сырчики можно было носить в кармане. Это конечно не сладкие жвачки и не сникерсы, но очень вкусно и доступно.

В ауле жило несколько семей русских. И даже наши родственники, Черемпеи. Мы с ними часто общались.

Меня иногда увозили домой, потом снова привозили в аул. Видимо скучно было двоим дедушке и бабушке.

Помню, мы с отцом едем на лошади запряженной в какую-то подводу. Сзади привязана корова. Мы едем медленно. Отец почти не садится на повозку, а идёт пешком. Мы едем по длинной улице какой-то деревни, в которой живут казахи. С теми, кто стоит возле своих хат, или идёт нам навстречу, отец здоровается. Я удивлён, что он с ними знаком.

Там мы жили до января 1937 года. В январе, ночью, на подводах приехали милиционеры и хотели увезти дедушку и Черемпеи Григория - нашего родственника. Но казахи забузили. С вилами, фонаря и вышли на улицу и милиция уехала ни с чем. В феврале дедушке пришла "бумага", которой с него были сняты обвинения и разрешено жить в любой области СССР. на майские праздники мы переехали в Каракуль. Встречи не было. Люди, к тому времени, были напуган ареста и без видимых причин. Приехав в Каракуль дедушка начал работать ночным пастухом колхозного стада коров. Летом 1937 года на грузовике приехало несколько милиционеров. Дедушка в это время спал. Его разбудили, дали время одеться и посадили в кузов машины. Отец прибежал с поля, собрал сколько было денег, положил в кошелёк и бросил уже на ходу машины дедушке. С тех пор мы о дедушке ничего не слышали. Отец пытался вести розыск, но его по дружески, начальник милиции предупредил - ему не поможешь, а себе беду сделаешь.

Да простит меня отец, за то, что прервал на время его повествование. Здесь я хочу вставить сведения, полученные мной от моего дяди - Аркадия Владимировича Бабюка, младшего брата моего отца. Он писал письма в разные инстанции и получил ответ о судьбе своего деда, моего прадеда - Емельяна Пантелеевича Жорникова, и переслал их мне.

История семьи. Часть 2

Жорник Емельян Пантелеевич

19.08.1890-25.09.1937

Емельян Пантелеевич

(Повествование ведется от имени моего дяди Бабюка Аркадия Владимировича)

Родился мой дедушка Емельян в селе Исаенково Донской области 19 августа 1890 года. Его родители: Жорник Пантелей Иванович и Евдокия (её отчество и девичья фамилия в нашей семье не сохранились) занимались, как тогда говорили, хлебопашеством. В их семье родились и выросли 3 сына: Василий (1879 г. р.), Емельян (1890 г. р.), Иван и 3 дочери: Анна, Дарья, Александра (1908 г.р.). Я помню деда Василия, он мне говорил, что он – ровесник Сталина, так я и запомнил год его рождения. Помню также всех трёх бабушек. Из них ближе всех к нашей семье была Александра. Она была очень дружна с моей мамой. Называли они друг друга «сеструшка Марфа» и «сеструшка Санька». Александра была старше моей мамы, своей племянницы, всего на 3 года. Это помогло мне запомнить год рождения «тётки Саньки». В детстве я часто бывал в её доме и дружил с её сыном Мишей Немеренко, моим одногодком.

Семья Пантелея Ивановича, живя в Донской области, своей земли не имела. Чтобы прокормиться крестьянским трудом, приходилось брать землю в аренду у землевладельцев на очень невыгодных условиях. Поэтому, узнав о возможности организованного переселения в Сибирь, где, в соответствии со Столыпинской реформой, все переселенцы должны были получить земельные наделы в собственность, семья моего прадеда переехала в указанное чиновниками место.

В 1909 году семья, преодолев все трудности долгого и трудного переезда из тёплых краёв в суровую и малолюдную Западную Сибирь, поселилась во вновь созданной переселенцами деревне Барсучье (ныне – Новокрасное Чистоозёрного района Новосибирской области) и наконец-то обрела свой земельный надел. Место это было пригодно для земледелия и скотоводства: Барабинская степь примерно в 100 км восточнее реки Иртыш, крупнейшего судоходного притока реки Обь. Ближайший речной порт – Черлак на Иртыше. Ближайшая станция железной дороги – Чистоозёрная в 50 км в условиях практически полного бездорожья. Транспорт – повозки, сани; тягло – лошади, быки.

Первые годы в Сибири были сверхтрудными. Нужно было совмещать строительство жилья и хозяйственных построек с подъёмом целинной земли. Соседи-полукочевники многократно воровали и угоняли скот, особенно – лошадей. Несколько раз плоды трудов уничтожали пожары. Не было топлива, кроме соломы и камыша. В качестве топлива использовали высушенный навоз от скота. Из навоза же изготавливали кизяк, добавляя в навоз солому, прессовали ногами брикеты в деревянных формах и, после сушки под солнцем, запасали к зиме скирду величиной с дом. Кизяком топили русскую печь. Были сложности с питьевой водой: в вырытых колодцах она была солоноватой. Всё это семья выдержала. Свой надел земли и упорный труд членов большой семьи всё компенсировали и позволяли преодолевать трудности.

Сыновья и дочери обзаводились своими семьями. И вскоре один из концов деревни, расположенный немного на отшибе, стал называться «Жорникiвським хутором». Вся деревня балакала по-украински.

Лес для строительства и поделок привозили издалека, в том числе – из района близ Иртыша. В тех краях и встретил мой дедушка Емельян свою суженую, мою бабушку Ефросинью Сидоровну Марченко. Жила она там со своей мамой и отчимом по фамилии Гиль. Как звали мою прабабушку, я, к сожалению, не знаю. Возможно, когда были живы мои мама и бабушка, они и называли при мне её имя, но в моей памяти оно не сохранилось. Такие сведения нужно записывать и бережно сохранять записи. Вот странную фамилию Гиль я помню потому, что моя мама неоднократно её называла, вспоминая, что в детстве она несколько раз бывала «у дiда Гилi на Клину», и даже некоторое время жила там.

У отчима бабушки был сын от первого брака. Его звали Сашко, т.е. Александр. Я его видел в сороковые годы у нас дома раз или два. Он приходил почти от самого Иртыша к нам пешком, чтобы повидаться со своей сводной сестрой. Он был лет на 10 моложе бабушки и очень по ней скучал. Бабушка отвечала ему тем же. Уже на моей памяти она в относительно тёплое время в разные годы собирала узелок, вешала его на палку, палку клала на плечо и на недельку уходила пешком через степь почти за 100 км повидаться с близкими в Клину. Видимо, тогда её мамы уже не было в живых.

Бабушка Ефросинья родилась в Екатеринославской губернии в 1889 году и поехала в Сибирь, как и другие переселенцы, со своей семьёй. Что случилось с её отцом, моим прадедом, она мне не говорила (или я это напрочь забыл). А теперь и спросить не у кого. Дедушка Емельян, однажды увидев бабушку, вновь и вновь искал встречи с ней, бывая в Клину или вблизи него по делам. Он ей тоже пришёлся по сердцу. Примерно через год после первой встречи, получив согласие своих родителей, посватался и, получив согласие и благословение её родителей, увёз её к себе в Барсучье. Венчались, видимо, в Романовской церкви, где через год уже крестили мою маму, Марфу Емельяновну, родившуюся 31 января 1911 года. Между прочим, в её свидетельстве о рождении, выданном 6 ноября 1951 г. Чистоозёрным бюро ЗАГС, дата рождения указана с ошибкой: 05.02.1911.

С 1913 года дедушка служил в Российской (царской, как указано в его анкете арестованного) армии, дослужился до унтер-офицера. По моим сведениям, его служба проходила в городе Омске. Иногда его там навещала жена – наша бабушка. Вернувшись в 1918 году домой, с семьёй побыл мало. К тому времени у них с бабушкой было уже три дочери: Марфа (1911 – 1992), Мария (1912 – 1929) и Матрёна, (1916 – год смерти мне неизвестен).

Моя мама вспоминала, что ей рано пришлось начать работать не только по дому, но и по хозяйству, как и многим крестьянским детям: она была старшей в семье, поэтому ей поручалось и нянчить младших сестёр, и ухаживать за скотом, птицей, растениями в огороде, и доить корову.

В белой армии дедушка не служил. В 1918 году был призван в Красную Армию, 2 года служил в качестве командира взвода. Демобилизовался в 1921 году. Вернулся с книгами Ленина в руках и с его идеями в голове. Многие односельчане приходили к нему посоветоваться по разным вопросам. Он старался объяснить всё с точки зрения марксизма-ленинизма, зачитывал цитаты из работ Ленина, в связи с чем вскоре отношение односельчан к членам его семьи сильно ухудшилось. Особенно отчётливо это проявлялось во взаимоотношениях с деревенской детворой: некоторые показывали на них пальцем и дразнили: «Коммунисты, коммунисты!». Его детям это было обидно. Слово было новым, неведомым, а потому – страшным. Уточню, что в деревне ни электричества, ни радио, ни, тем более, телевидения ещё не было. Информация доводилась до населения устно и через почту. Кроме того, подавляющее большинство жителей деревни Барсучье, включая детей, было неграмотным.

Моей маме шёл одиннадцатый год, ей нравилось петь в церковном хоре, но однажды ей сказали, чтобы в хор она больше не приходила, так как её отец – коммунист. Когда поп-батюшка обходил деревню, заходя в каждый двор с благословением, находились люди, которые советовали ему не заходить во двор моего деда, и батюшка демонстративно обходил это место стороной. Дочерям дедушки было стыдно и обидно. Вся (или почти вся) деревня в то время была православная. Быть непохожими на других в части веры было не принято.

Дедушка этого словно не замечал. Он был деятелен и общителен. Неплохо играл на гармони. Как-то даже купил себе фисгармонию и в свободное время с увлечением осваивал новый инструмент. Его часто звали на деревенские гуляния как гармониста. Многие односельчане знали, что его дочери хорошо поют и могли уговорить его зайти к нему домой и послушать их пение под отцовскую гармонь.

Моя мама не раз вспоминала, что после таких уговоров весёлая компания во главе с их отцом вваливалась в дом и не покидала его до тех пор, пока три сестры под отцовскую гармонь не пропоют весь свой репертуар. Но у этой медали была и оборотная сторона: сестёр поднимали с постели, если они уже спали. Не считаясь с их слезами, отец уговаривал и, в конце концов, всегда убеждал их спеть. Убеждать он умел. Не забываем, мой дедушка 8 лет прослужил в двух армиях и достаточно долго командовал.

Кстати, из всех потомков дедушки Емельяна наиболее длительная действительная военная служба пока выпала мне одному. Правда, мои без малого 4 года службы – это несколько меньше, чем его 8 лет! И время его службы было лихое: первая мировая война, две революции и гражданская война. И как его пронесло, не искалечив? Наверное, его ангел-хранитель очень хорошо оберегал. Но в 1937 году от расстрела не уберёг.

А дети, несмотря ни на что, между тем, подрастали. В один из дней на шестнадцатом году от рождения моей мамы, в их дом пришли её сватать за Бабюка Владимира, двадцати лет от роду. Мамины родители отказали, объяснив, что ей замуж слишком рано. Менее чем через год сватовство повторилось, на этот раз мамины родители дали согласие. Брак зарегистрировали 11 августа 1927 года и сыграли свадьбу. Молодые стали жить в семье маминых родителей. 17 июня 1928 года у них родилась дочь Лида, моя старшая сестра.

Мой отец, Бабюк Владимир Степанович, родился 22 октября 1906 года в деревне Гримешты Единецкой волости Хотинского уезда тогдашней Бессарабской губернии России. Его отец, Бабюк Степан (отчество не знаю), и его мать, Бабюк Елизавета Макаровна (1888-1953), вместе с двумя дочерьми: Марией, Верой и сыном Владимиром приехали жить в Барсучье. Дочерей выдали замуж раньше, а Владимир, наш отец, был самым младшим в семье и женился на нашей маме лет через 7 после смерти своего отца.

Вскоре после рождения Лиды наш отец, Владимир Степанович, купил саманную хату из трёх комнат и сеней на хуторе Каракуль, в 8 километрах к югу от Новокрасного, и вся их семья из 6 человек перебралась туда. При усадьбе были амбар и хлев для скота, тоже саманные. Не успели, как следует, обжиться на новом месте, как началась активная фаза коллективизации.

На хуторе Каракуль, переименованный в деревню Красный Хутор, в 1929 году образовали колхоз «Передовик», а в Новокрасном – «Путь к социализму». Большинство детей Пантелея Ивановича вместе со своими семьями постепенно переехали из Новокрасного в Красный Хутор. Не перебралась в Красный Хутор только его дочь Дарья Пантелеевна, жившая со своим мужем и семьёй в одной из близлежащих деревень, по-моему, в Мироновке. Все бывшие владельцы земельных наделов почти одновременно их лишились, став членами колхозов. В 1929 году заболела и вскоре умерла средняя дочь дедушки и бабушки, 17-летняя Мария.

Дедушка Емельян поначалу отдал в колхоз не только скот, птицу, плуги, бороны, конные грабли, косилки и прочее, но и кое-какие предметы домашней утвари. Мама мне говорила, что он отдал в колхоз даже ключку – это такое приспособление для выдёргивания из скирды сена для кормёжки скота или соломы из скирды для подстилки животным. Приходилось дёргать сено и солому не специальным стальным крюком, похожим на гарпун с удобной рукоятью, а руками, а это занятие было малоприятное, непроизводительное и могло привести к травме.

Постепенно кое-что вернули в личные хозяйства, но поначалу было немало нешуточных споров и серьёзных конфликтов. Вчерашний собственник становился полностью зависимым от воли руководителей коллектива.

В семье наших родителей 25 апреля 1930 года родился сын Александр, а в 1933 году – сын Леонид, проживший только 2 недели. В Каракуле не было никакого медицинского пункта или персонала. Ребёнок умер, а от чего – кто его знает? В том же году дедушка с бабушкой выдали замуж свою младшую дочь, Матрёну Емельяновну, за Шурпиту Василия Силовича. Вновь созданная семья тоже поселилась в Каракуле.

Новое название деревни в обиходе не прижилось. Его указывали в официальных документах, таких, как, например, свидетельство о рождении и т.п. Для жителей Каракуля и близлежащих населённых пунктов он так и оставался Каракулем, пока не исчез из всех документов и карт, будучи признан неперспективной деревней в результате очередной печально известной неразумной кампании. Так эту несуществующую с 60-х годов ХХ века деревню удобнее называть и мне. А вот озеро Каракуль, от которого когда-то получила своё название деревня, всё ещё существует, хотя тоже измельчало и летом сильно пересыхает. В этом мне довелось убедиться во время одной из поездок на мою малую Родину в 1997 и 1998 годах. Там мы были с моей женой Татьяной и сыном Станиславом.

Вскоре партийные и советские органы власти объявили борьбу с кулачеством. Кулаками объявлялись, кроме единоличников, которых в наших краях, практически, не было, также и колхозные крестьяне, умевшие не только трудиться в колхозе, но хорошо вести и преумножать своё личное подсобное хозяйство. В эту кампанию в Каракуле в 1934 году был раскулачен и осуждён к лишению избирательных прав на 3 месяца и наш дедушка Емельян.

У него было конфисковано всё его имущество, принадлежавшее ему и бабушке на тот момент, кроме одежды, коровы и каких-то мелочей. Он очень переживал. Недаром говорят, что пришла беда – открывай ворота: в 1934 г. умер отец дедушки, Пантелей Иванович. Оценив создавшееся положение, дедушка с бабушкой решили оставить Каракуль и уехать в Казахстан на жительство. Запрягли корову в тележку, сложили на неё весь свой нехитрый скарб и отправились в добровольное изгнание. Поселились в ауле Жинабет в 20 километрах от Каракуля и прожили там до 1937 года. С казахами у них быстро установились добрососедские и дружеские отношения. Иногда на побывку к ним привозили летом моего брата Шуру, бывала у них и моя сестра Лида.

Тоска по родным и близким влекла дедушку с бабушкой обратно. Казалось, что кампания охоты на кулаков прекратилась. И они вернулись обратно в Каракуль. Это произошло незадолго до моего рождения. Родился я 8 мая 1937 года. Имя Аркадий мне дал мой отец. В Каракуле оно было в диковинку, и моя сестра Лида записала его на листке, чтобы не забыть. Когда её спрашивали на улице, как назвали брата, она, по её словам, бежала домой, смотрела запись и бежала обратно, чтобы ответить на заданный вопрос, пока сама не запомнила «трудное» имя. Мне рассказывали, что дедушка брал на одну руку меня, а на другую – мою двоюродную сестру Тоню Шурпита, родившуюся двумя месяцами раньше меня. И забавлял нас, гуляя во дворе, пока наши мамы доили коров.

Однако продолжалась эта идиллия очень недолго. 29 июля 1937 г. дедушку арестовали по необоснованному обвинению в причастности к контрреволюционной фашистско-повстанческой организации (без указания статьи). Тройка УНКВД Запсибкрая 18.09.1937 постановила расстрелять Жорника Емельяна Пантелеевича. Постановление приведено в исполнение 25 сентября 1937 года.

Место захоронения неизвестно, как мне сообщили в ответ на мой запрос о судьбе дедушки в УФСБ по Новосибирской области. Этот ответ мной получен в начале января 2008 года. Все наши родственники, не дожившие до этого времени, о судьбе Емельяна Пантелеевича ничего так и не узнали. Ни его жена, ни дочери, ни внуки, ни зятья. Мой отец попытался однажды что-нибудь узнать о своём тесте в органах ещё в 1937 г., вскоре после его ареста. Там отцу объяснили, что если он ещё раз к ним обратится, то окажется там же, где и тесть.

Об этой угрозе знали все, кого интересовала судьба моего дедушки, и никуда не обращались. И мне наказывали не обращаться. Спустя 70 лет после расстрела, узнав, что родственникам репрессированных, наконец-то, сообщают, что с теми произошло, и даже знакомят с делами, мне пришло в голову, собрав необходимые документы, письменно обратиться в областное управление ФСБ.

Так и мне удалось ознакомиться с архивным уголовным делом № 12090.

Реабилитирован, как свидетельствуют документы, дедушка был дважды: первоначально – постановлением Президиума областного суда 14 ноября 1961 г. за недоказанностью его вины и окончательно – определением коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 28 февраля 1989 г. – за отсутствием в его действиях состава преступления. Дело было прекращено, как и в отношении других 7 осуждённых, проходивших с дедушкой по одному делу.

Пятерых из 8 «подельников» расстреляли, двоих наказали лишением свободы по 10 лет в исправительно-трудовом лагере, одного – на 8 лет. Были расстреляны: Швид Иван Иванович, 1883 г.р., Тимошенко Фёдор Семёнович,1883 г.р. (оба из д. Новокрасное), Жорник Емельян Пантелеевич, 1890 г.р. (из д. Красный Хутор), Примаченко Роман Варфоломеевич, 1893 г.р., Стельмах Порфирий Николаевич, 1900 г.р. (оба – из д. Николаевка). По 10 лет лишения свободы получили Александренко Леонтий Игнатьевич,1883 г.р., Гладченко Сафрон Кондратьевич, 1885 г.р. (оба – к-з Кулумбет, Казахстан); 8 лет – Цыпин Борис Алексеевич, 1902 г. р. (Новокрасное, счетовод). Все – отцы семейств.

Знают ли родные остальных расстрелянных о судьбе своих безвинно убиенных, мне не известно.

Свою сестру Лиду, своих детей и внуков с печальными вестями о судьбе Емельяна Пантелеевича я ознакомил; получила от меня эти вести и семья моего племянника Владимира Александровича, а также мой внучатый племянник Сергей Анатольевич (внук Лиды). Если сказать кратко, то все взрослые Бабюки, потомки Емельяна Пантелеевича, живущие в Новоуральске Свердловской области, в той или иной мере о его судьбе знают. Не узнали те, кто не дожил до 2008 года.

Тем не менее, мне думается, что моя миссия этим не ограничивается. Правильнее будет дать возможность потомкам Емельяна Пантелеевича время от времени, по их желанию, обновлять или заново получать сведения об истории своего рода. Мне много раз приходилось убеждаться, что память человеческая способна сохранить сведения из истории предков в течение довольно короткого периода времени. Он определяется временем жизни одного – двух, от силы - трёх поколений, если не предпринять усилий по сохранению этих сведений. Прошло 10 лет с того дня, когда мне пришло письмо с вестями о дедушке Емельяне, а мне уже потребовалось заглядывать в копии документов и мои выписки из дела 80-летней давности, чтобы кое-что уточнить и ещё раз проверить. К сожалению, всё со временем забывается. Такова причина появления настоящего компьютерного документа.

Моя сестра Лида не раз вспоминала и рассказывала, что арест дедушки и обыск проходили у нас дома в Каракуле. Дедушка спал в это утреннее время после работы: ночью он пас скот в степи. Девятилетняя Лида пеленала меня (двухмесячного), чтобы отнести в ясли, так как все остальные взрослые были на колхозных работах. В это время к дому подошла автомашина, в хату вошли незнакомые мужчины, спросили про дедушку. Лида ответила, что он спит. Они его подняли и велели собираться. Произвели обыск, вывели дедушку во двор и посадили в кузов автомашины.

Моим родителям кто-то сообщил, что за дедушкой приехали, чтобы его «забрать». Мама в это время вершила скирду. С высоты соскользнула на землю, побежала домой, но пока добежала, дедушку уже увезли. Отец успел приехать домой, заскочил в хату, схватил свой кошелёк с какой-то суммой денег и бросил дедушке в кузов машины: авось, пригодятся. Тот поймал, когда машина уже тронулась. Больше о дедушке никаких известий не было до 31 января 2008 года.

На момент ареста дедушки ему было 47 лет, бабушке Ефросинье – 48 лет.

Всё время, когда я себя помню, с нами, в нашей семье, постоянно жила до лета 1947 года бабушка Елизавета Макаровна. Она была очень добрым, чутким, отзывчивым, неимоверно трудолюбивым человеком, но стала плохо видеть и совершенно ослепла. Я не помню её зрячей, как не помню, чтобы она сидела без дела. Вязала на ощупь носки и рукавички, перебирала и отдирала от колодок перо для подушек или перин. Истово и подолгу молилась. Молитвы она помнила и произносила шёпотом на церковно-славянском языке, иногда по часу и более. У неё была прекрасная память. Она умела самостоятельно вычислять, когда наступят православные праздники, посты, не пользуясь никакими пособиями и справочниками. Календарь у неё был в голове! Она была моей защитницей и другом. Бескорыстно делилась своими знаниями, помогала справиться с недугами не только родным, но и соседям, и даже домашним животным. Говорили, что у неё катаракта. В то время считали, что ей может помочь только профессор Филатов в Одессе.

Летом 1947 года за ней в Каракуль из Сухуми приехал её зять, муж тёти Маши, Деркач Селивестр Леонтьевич, с намерением показать её Филатову: от Сухуми до Одессы не так далеко, как от Каракуля! Но что-то у них не получилось. В 1949 г. её не стало. Ей было около 64 лет, из них более 15 лет она была незрячей и 32 года – вдовой.

К сожалению, мне удалось найти только одну фотографию с дедушкой Емельяном – групповую. Фрагмент её с изображением дедушки мной отсканирован и помещён в начале данного рассказа. Сохранилось и фото середины 1930-х годов обеих моих бабушек – Елизаветы и Ефросиньи. Рядом с ними – их внуки: мои сестра Лида и брат Саша.

бабушки с внуками

Вспомнил и записал: Бабюк Аркадий Владимирович.

Город Новоуральск Свердловской области.

E-mail: avbabyuk@gmail.com

25.02.2018.

История семьи. Часть 3

Дедушки и бабушки. Судьбы

Далее продолжаю публиковать повествование моего отца, Бабюка Александра Владимировича

Дедушка Степан Бабюк умер примерно в 1920 году. По рассказам это был подвижный, энергичный человек, мастер на все руки. Он столярничал, делал бочки, выделывал кожи, шил полушубки, шапки, тулупы. Делал хомуты и другую сбрую. Принимал участие в строительстве ветряной мельницы. Любил кузнечное дело и отдавал этому делу много времени. Ветеринария. И примерно в возрасте сорока пяти лет заболел тифом и умер. Моему отцу в это время было четырнадцать лет.

Жили дедушка, бабушка, мой отец и сестра отца тётя Вера, в семье замужней старшей дочери, сестры отца тёти Маши. Её муж Деркач Сильвестр Леонтьевич был хорошим портным, обшивал всю округу и поэтому мог помогать жить такому семейству. После смерти дедушки Степана и замужества в 1924 году тёти Веры, которая вышла замуж за нашего однофамильца Бабюка Федосия Семёнович, отец с бабушкой Елизаветой стал жить с дядей Федосием. Бабушка Елизавета Макаровна жила с нами до 1946 года. В 1946 году дядя Сильвестр увёз её к себе на Кавказ в Сухуми. Там она и умерла в 1952 году.

Бабушка Елизавета после гибели на фронте нашего отца, её сына, много плакала, просила у Бога себе смерти. Ослепла она полностью. Даже на Солнце смотрела открытыми глазами не чувствуя неприятного ощущения. Мы все её очень жалели, помогали, как могли, но заменить погибшего сына и годом раньше умершую дочь - тётю Веру не могли.

Мои первые воспоминания о бабушке относятся к 1933 или 1934 году. Бабушка одета в светло серое или стального цвета платье. На ней белый передний с большим карманом, с которого свисает белое полотенце. На голове белая косынка. Она маленькая ростом по сравнению с мамой, немного сутулая. Очень быстрая в движениях. Она все время что-то вытирает белым полотенцем. К очень ранним воспоминаниям можно отнести и такие, о которых думается, то-ли они были, или приснились:

-Я знаю, что хлеб можно кушать только после того, как его намочат в молоке. Бабушка крошит хлеб в чашку с молоком, берет его ложкой из чашки и вместе с молоком даёт его мне. Я кушаю и удивляюсь, как совсем слепая бабушка видит мой рот. Если я отвернусь, бабушка подождёт и как только я сяду нормально, подносит к моему рту ложку.

-И вот другой эпизод. Маму положили в больницу. С нами бабушка и Лида с Шурой. Это двоюродный сестры. Шура совсем маленькая. Она ещё плохо говорит и я её не понимаю. Все мы спим на одной кровати с деревянными досками по бокам. Мне без помощи на кровать не залезть. Мы долго возимся, бабушка с нами сидит на кровати. Она все время трогает нас за головы руками. Я понимаю, что бабушка хочет, чтобы мы были ближе к ней стараюсь не отходить от неё.

Уже позже, когда я учился в школе и работал в колхозе, бабушка много рассказывала и сказки, и о жизни в бессарабии, и байки. Вот например:

-Молдаванин едет с ярмарки, на которой он удачно продал гусей, овец, кабанчика. Накупил там для хозяйства всякой всячины. И сбруи, и инвентаря, и инструментов, и товаров всяких, и подарков домашним, и посластушек детям. В общем воз загружен с верхом. И вот видит этот Молдаванин, что на крутом берегу, прямо у самого обрыва стоит могучий дуб без листьев.

Сухой дуб. Дуб, долгая жизнь которого уже закончилась. И думает молдаванин: вот приеду, разгружу воз, накормлю животину, сам подзаправлюсь, да и приеду к этому дубу. Дров будет с него не на один год. Сказано, сделано. И вот наш молдаванин открывает ворота в плетеной ограде и выезжает со двора. В это время на плетень взлетает курица и пытается петь по петушиному. А это, как все крещеные знают, дурная примета....

.

На этом прерываюсь, делаю паузу.

История длинная, допишу позже.

Нет комментариев

Оставить комментарий

Отправить комментарий Отменить

Сообщение